Встреча с неведомым

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

Мама сидела на полу возле чемодана и рыдала так горько, что у меня стеснило сердце. Я сидел на кончике стула, смотрел на нее и молчал.

В комнату вошла бабушка. Ее глаза горели, как у кошки.

– Убедила мальчика?
– накинулась она на маму.- Я же по его лицу вижу, что убедила. Я все слышала, что ты ему говорила. Ты не права, Лиля. К жизни надо относиться серьезнее. Дмитрий, может, не влюблен в тебя больше как юноша, но он предан тебе как жене, считает Колю своим сыном и очень любит его. И тебя любит. Как же можно нанести ему такой

удар? Подумай, Лиля!

У мамы задрожали губы.

– Я знаю, он будет уязвлен,- воскликнула она,- несчастен! Он привык ко мне. А я не хочу быть ни для кого привычкой, терпением... Николай же до сих пор любит меня именно как юноша. Это трогательно и прекрасно. Оставьте меня в покое! Не мешайте мне жить!.. Коленька, помоги мне запереть этот чемодан. Очень тугой замок.

Я помог. Потом вызвал для мамы грузовое такси. Из мебели она взяла лишь трюмо, перед которым разучивала роли, и секретер с откидным столиком.

Мы простились тепло. Не мог я на нее долго сердиться. Что-то в ней было детское. Мама-куколка! Может, ей действительно было с папой неуютно? Разные они люди.

Не мне судить своих родителей. Еще неизвестно, как я сам построю свою жизнь. А что жизнь - очень сложная штука, мне уже было ясно.

Я ходил по квартире, в которой родился и вырос, рассматривал все новыми глазами. Квартира у нас трехкомнатная: самая большая - мамина, затем кабинет отца, где я пока обосновался, и угловая, с балконом,- бабушкина. Возле кухни была еще крохотная комнатка, в которой я спал с открытым окном, когда меня начали закалять. Теперь там была столовая.

Лишь теперь я разглядел, как эти комнаты разнятся одна от другой.

Мамина комната была обставлена наисовременно. Мебель синевато-зеленоватых тонов, низкие столики, разборные стеллажи, заставленные керамикой и художественным стеклом, две копии с картин Николая Рериха: "Скалы, покрытые льдом" и "Горное озеро". Эти копии заказывал отец. Эскизы декораций к спектаклям, где она играла. У окна - папоротник в декоративном горшке, на полу - серый ковер. Из книг главным образом пьесы и стихи.

Я немножко переставил мебель, чтобы закрыть голые стены там, где стояли трюмо и секретер, подумав с горьким чувством, что мама сейчас устраивает свое новое гнездо...

Папин кабинет - типичное обиталище ученого. Карты, рукописи, полки, забитые книгами до потолка, огромный старомодный письменный стол, за которым так удобно работать, обложившись книгами, журналами и записными книжками. На длинной мраморной полке редкости, вывезенные из путешествий. Одна стена увешана портретами его любимых ученых: Вавилов, Капица, Черский, Ландау и другие, а также космонавтов - Гагарин, Феоктистов, Комаров.

Потом я заходил к бабушке, и меня охватывал дух домовитости, теплоты жилья. Цветущие растения в горшках, фотографии артистов с дарственными надписями, мой увеличенный портрет в пятилетнем возрасте. Мама в роли Барабанщицы, а в шкафу много интереснейших старинных романов - русских и английских. Тахта накрыта

клетчатым пледом, перед телевизором большое удобное кресло.

Мои вещи бабушка аккуратно сложила в шкаф, что стоял в коридоре. Я долго рассматривал школьный глобус, готовальню, краски для рисования, сохранившееся школьное расписание, тетради, футбольный мяч, фотографию лохматого битлса - какой я был мальчишка!

Я лег на свою постель в папином кабинете и закрыл глаза - болело в боку и было трудно дышать.

Бабушка возила меня к профессору-терапевту. Я был очень удивлен, узнав, что он ухаживал за бабушкой, когда она училась в гимназии.

Профессор предложил мне лечь в больницу для всестороннего обследования, но я наотрез отказался: я о больнице вспоминать не мог без содрогания. Профессор сказал, что теперь главное - время. Ну, и, конечно, питание, чистый воздух, душевный покой.

– А учиться можно?
– спросил я, прощаясь со стариком. Он вышел проводить нас в захламленную переднюю, где пахло нафталином.

– Учиться можно и надо. Но особенно не переутомляйся. Значит, не пожелал кукарекать? Молодец! На этом и держись, Николай! Не кукарекай никому. Не дай бог такое вспоминать на старости лет!

Он проводил нас до лифта. Я подумал с грустью, что этот величественный профессор, кажется, кому-то "кукарекал" в минувшее время и это отравляет ему старость.

Я пока не звонил и не ходил ни к кому - мне нужно было немножко поправиться после всех испытаний. Побыть дома одному с бабушкой. Мы с ней говорили дни и вечера. Я рассказал бабушке о Лизе Абакумовой, о дружбе с Марком. Рассказал даже о Казакове. О его любви к Лизе.

Последнее почему-то потрясло бабушку.

– Значит, ты лежишь здесь больной и бессильный, а Женя в это время добивается благосклонности твоей невесты? Никогда не думала, что он такой негодяй!

– Почему же негодяй? Он даже не знает о нашей любви.

– Отчего же ты ему не сказал?

Я добросовестно подумал: отчего не сказал?

– Наверно, потому, что он считает меня мальчишкой и вряд ли отнесся бы серьезно к моему чувству.

– Если Лиза тебя любит, то ему придется отнестись к этому серьезно.

Мы помолчали, раздумывая.

– Рано ты встретил свою единственную...- сказала бабушка. (Мои слова!) - Не знаю, что из всего этого выйдет. А девушка, кажется, действительно незаурядная. Тебе пора пить лекарство.

И бабушка шла за таблетками, каплями или готовила мне очередной завтрак и огорчалась, что у меня совсем нет аппетита.

Я обнаружил массу интересных книг. И научных (у папы), и романов (у бабушки), и пьес (у мамы).

Когда мы уставали разговаривать, то я читал лежа, поудобнее пристроив свет, а бабушка усаживалась с книгой в кресле. Она не любила читать лежа. Если было что-нибудь интересное по телевидению, то смотрели телевизор. Иногда мы притаскивали из маминой комнаты магнитофон и слушали голоса птиц. Однажды бабушка сказала: