Встреча с неведомым
Шрифт:
На этот раз я категорически отказался. Как раз неподалеку, на траве, расположился милиционер с семейством. Жена его расстелила прямо на траве скатерть и раскладывала закуски.
– Я позову этого милиционера!
– возмущенно выкрикнул я. Отец усмехнулся.
Вечером я все рассказал бабушке, взяв с нее слово не расстраиваться. Мы долго соображали вдвоем, что предпринять, но не придумали ничего лучше, как поговорить с мамой.
Увы, единственно, чего бабушка от нее добилась, было краткое:
– Дмитрий Николаевич знает, что делает.
– У тебя совсем нет материнских чувств!
– горячо
– Это неправда,- тихо возразила мама.
– Тогда ты просто жалкое, слабохарактерное существо, подобное Кларе Копперфильд.
– Ты хочешь сказать, мама, что Дмитрий - мистер Мордстон?
– Ты сама это сказала!
– выпалила бабушка и ушла к себе, хлопнув дверью.
– Ты жаловался бабушке на отца?
– спросила мама, укоризненно глядя на меня.
Я покраснел.
– И совсем не жаловался! Бабушка-то меня вырастила, почему я должен от нее скрывать?
Но в душе я знал, что жаловался, как бы искал защиты.
– Папа хочет сделать из тебя сильного, мужественного человека...сказала мама и глубоко задумалась, забыв обо мне.
Я долго сидел на краешке кресла и смотрел на нее. Мама была красива это уверяли все соседи и знакомые. Даже ребята-школьники не раз говорили мне: "Эх, Колька, какая у тебя мама красивая!" Про меня никто, конечно, не говорил, что красавец, но буквально все замечали, что я "вылитая мама". Ей это не нравилось, так как она хотела, чтобы я походил на отца. Но чего нет, того нет.
У меня и глаза, как у мамы,- зеленые, и волосы такие же черные, и ресницы, и брови (у отца волосы русые, ну брови чуть потемнее), и нос у меня, как у мамы,- прямой, не длинный (из наших двух носов можно сделать один папин). И даже, когда я наморщу нос, у меня делается на переносице такая же смешная морщинка, как у мамы. И подбородок у нас одинаковый, с ямкой посредине. У папы же нижняя челюсть выдвинута вперед, как у пещерного человека. Бабушка говорит, что у мамы слабохарактерный подбородок. Не знаю, значит ли это, что я тоже слабохарактерный.
В общем, насколько я сам тогда понял, дело было в том, что я уродился весь в маму, а меня решили так перевоспитать, чтобы я получился в папу. Однажды я эти мысли и предположения высказал отцу. Он не стал опровергать их, только усмехнулся по-своему, как он один может усмехаться.
– А ты, оказывается, язва порядочная! Что это значит - порядочная язва?..
Летний отпуск в тот год папа и мама решили использовать отдельно. Маме, наверное, хотелось от него отдохнуть. Мама взяла путевку в дом отдыха артистов (одновременно со своим учителем и другом режиссером Гамон-Гаманом), а отец решил вместе со мной обойти пешком Костромскую область. Если кому нужно было от него отдохнуть, так это мне. Напрасно я доказывал, что предпочитаю остаться с бабушкой, что ей, наконец, будет боязно одной. Мама пригласила к ней погостить Екатерину Алексеевну, театральную кассиршу, а мне пришлось выехать с отцом на Ветлугу.
Отец мог поехать отдыхать куда угодно. Но этот странный человек предпочел переться пешком через болота, леса и реки и меня тащить за собою.
Все-таки на Ветлуге было хорошо... Я не ожидал. Я на всю жизнь запомню неглубокую, спокойную реку, желтые отмели, голубоватый можжевельник, серебристый мох под высокими соснами. Мы шли по
Да, на Ветлуге было бы очень хорошо, если бы папа так не муштровал меня. Он заметил, что я боюсь темноты, и нарочно посылал меня ночью на реку набрать воды в ведерко или поискать под "той сосной" "забытую" им днем записную книжку. И я должен был идти искать с электрическим фонариком в руке, замирая от страха. Не медведей я боялся или волков (хотя колхозники нам рассказывали, что медведи повадились ходить на овес, а волки иногда утаскивают телят), но темнота всегда внушала мне неописуемое отвращение и ужас.
Счастье еще, что нам не попадались нигде мертвецы. Папа обязательно бы заставил меня идти к нему ночью, взять из его кармана спички, и я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Все же я постепенно перестал на папу дуться: бесполезное дело, уж он таков. И конечно, далеко не у всякого есть такой отец: смелый, ловкий, умный, волевой, да еще путешественник и доктор географических наук.
Вечерами у костра он много рассказывал о своих приключениях на Севере. Я с большим интересом слушал. Но когда он спросил меня, кем же я хочу стать, когда вырасту, я без запинки ответил: артистом и режиссером. Папа сдвинул брови и весь следующий день был не в духе, но ничего, не выругал. А я подумал, усмехнувшись совсем как он, что еще докажу ему: не он один умеет "принимать решения и доводить дело до конца".
Единственное, что мне могло помешать стать артистом,- это отсутствие таланта. Но, по-моему, талант у меня есть. Почему я так думаю? Не потому, что выступал в спектаклях во Дворце пионеров - нам всем аплодировали, даже тем, кто играл плохо. Просто я это чувствую, знаю про себя. Уж я-то знаю. Это как шестое чувство. И потом, мне сам режиссер Гамон-Гамана сказал, когда я однажды за кулисами рассказывал ему "в лицах" про всех наших учителей. Давид Львович сначала смеялся до слез, а потом сказал серьезно: "Спасибо, Кузнечик, я получил большое удовольствие. Ты, мой мальчик, прирожденный артист".
Гамон-Гамана и утешил меня, когда я рассказал ему о муштре, которой подвергаюсь. Он сказал: "Это хорошо. Настоящий артист должен быть ловким, сильным и мужественным. На рапирах Дмитрий Николаевич не заставляет тебя упражняться? Жаль!"
В нашей школе есть фехтовальный кружок, и на другой же день я туда вступил по собственному желанию, к великому удовольствию папы.
Знал бы он...
В то лето мы прошли километров триста, таща на себе немалый груз. Много раз переходили Ветлугу вброд. Испытали много приключений, смешных и досадных. Об этом можно было бы написать целую книгу. Но я хочу рассказать о нашей экспедиции на плато, к вулкану Ыйдыга, к теплому озеру среди снегов, и больше не буду отвлекаться в сторону.