Встреча с неведомым
Шрифт:
– Конечно, по земле с вьючной лошадкой самое милое дело. Но ведь нам предстоит одолеть более тысячи километров гористой местности... Лошадь съест овса больше, чем сама сможет унести, и никаких подков не хватит. Я думал, нашей экспедиции хватило бы двух-трех рабочих, а тогда придется набирать еще. На плато мы проживем два года. Что же там будут делать эти рабочие? Отправить их одних назад я не могу: еще погибнут. К тому же, самое главное, мы упустим лето.
Валя внимательно, как хорошая ученица, выслушала отца и понимающе кивнула головой:
–
– Черт знает что!
– фыркнула Ангелина Ефимовна Кучеринер.
Она была известный вулканолог, и в нашу экспедицию ее привлекла заманчивая мысль - изучить новый вулкан, расположенный совсем не там, где ему надлежало (по мнению геологов) находиться. Ей было лет под пятьдесят. Невысокая, худощавая, восторженная и желчная в одно и то же время - когда рассердится, шипит, как гусыня. Папа говорил, что она бо-ольшой ученый! И человек кристально честный, принципиальный, справедливый, но с невозможным характером. Мне она сначала не понравилась. Может, потому, что, увидев меня в Магадане, она с сомнением покачала головой и пробормотала: "Возись с ним потом! Черт знает что!"
И хотя я сам считал, что незачем меня тащить в Заполярье, но почему-то мне стало обидно. Мы с папой прошли пешком вдоль всей Ветлуги, и ничего он со мной не возился. Правда, Заполярье - не Ветлуга, но как бы туго мне ни пришлось, "возиться" со мной я никому не позволю. Вытерплю все, что выпадет на мою долю. И докажу этой ученой гусыне...
– Что же мы предпримем?
– сказала мама задумчиво.- А что, если завтра к Фоменко схожу я?
Отец пожал плечами. Ужасно он был зол и не в духе.
Вот в этот момент и принесли телеграмму. Мама расписалась и, когда почтальон ушел, прочла ее тут же, стоя у двери. Каждый невольно взглянул на маму, но она ничего не видела. Медленно спрятав телеграмму в карман платья, она подошла к окну и стала смотреть на улицу, где, несмотря на поздний час, было светло как днем. В Магадане были тогда белые ночи.
Все молчали, отец был раздосадован, даже я почувствовал какую-то неловкость. По счастью, пришли рабочие экспедиции. Пока их было двое, оба пожилые.
Бехлера Бориса Карловича, нелюдимого, угрюмого, но крепкого еще мужчину, наняли в Магадане, а Фома Сергеевич Селиверстов ехал с отцом из Москвы. Селиверстов пришел к отцу по рекомендации Кучеринер, высказанной по телефону в самой настойчивой и категорической форме. Отец всегда подбирал рабочих в Сибири из местных жителей, но не решился отказать Ангелине Ефимовне.
Селиверстов и Бехлер сообщили, что пришел пароход с последним грузом экспедиции. Мама спохватилась и стала угощать их чаем, но была рассеянна. Скоро все разошлись по своим комнатам, договорившись, что с Фоменко еще попытает счастья мама.
Когда все ушли, папа и мама приказали мне ложиться спать, из чего я заключил, что предстоит интересный разговор, и навострил уши.
Папа, все хмурясь, открыл окно - проветрить. Мама постелила мне постель на диване (в номере было только две
– Вот, Дмитрий, прочти...- Мама протянула отцу телеграмму.
Она уже переоделась в старый шелковый халатик, который носила еще дома, и теперь задумчиво сидела на своей кровати.
Отец прочитал телеграмму, бросил ее на стол и зашагал по комнате. Потом сел рядом с мамой и обнял ее за плечи.
– Знаешь, Лиля, иногда я кажусь самому себе негодяем!
– горячо произнес он.- Если бы не я, ты давно уже была бы заслуженной артисткой...
– Я не честолюбива, дело не в этом...
– Я понимаю. Но у тебя, говорят, большой талант. Давай обсудим, Лиля... Может быть, тебе надо принять это предложение?
– А ты?
– Что я... Я хочу лишь одного: чтоб ты была счастлива.
– Вот именно. А буду ли я тогда счастлива?
Пока папа терпеливо ожидал, а мама думала, я от ужаса закрыл себе ладонью рот, чтобы не ойкнуть: что будет со мной, если она уедет?
Конечно, я был бы рад, вернись мама на сцену... А как бабушка была бы счастлива! Но мое положение, если мне даже предложат вернуться с ней в Москву (в чем я сильно сомневался)?.. Ведь мне самому просто неловко будет... дезертировать. Нет, теперь я обречен пробыть с этой экспедицией целых два года. Без мамы... Я даже вспотел под одеялом. Мне, что называется, небо показалось с овчинку.
– По-моему, ты должна принять это предложение,- упавшим голосом произнес отец.- Разлучаются же другие... Ведь это очень редко, когда в экспедицию отправляются муж и жена...
– Да еще вместе с детищем,- рассмеялась сквозь слезы мама.- Нет, Дмитрий, ничего из этого не получится... Буду умолять Фоменко доставить меня на вертолете. Или сбросить на парашюте.- Она опять рассмеялась.
У нее был удивительный тембр голоса - как бы прохладный и вместе с тем проникновенный. Ни у кого я до сих пор не встречал такого голоса - совсем особенный. Это все говорили.
– У меня, наверное, нет таланта!
– сказала вдруг мама неожиданно.
Отец удивился и не поверил:
– Стал бы этот Гамон-Гамана приглашать бездарность. И ты уже выступала с успехом в театре.
Мама погладила его по рукаву.
– Видишь ли, Дмитрий, талант - это не только врожденные способности. Скажем, они у меня имеются. Но талант - это прежде всего страстная любовь к своему делу, к искусству. А у меня никогда не было такой любви к театру. Это у мамы была, хотя она всю жизнь работала только суфлером. Вот бы кому талант! И напрасно ты считаешь себя виноватым, Дмитрий. Ведь еще до встречи с тобой я часто думала о том, сколько заманчивых, неисследованных уголков на нашей голубой планете! Меня всегда тянул к себе горизонт. Успех заглушил этот внутренний голос. Но вскоре я встретила тебя - ученого, исследователя, путешественника. И когда я поняла, что люблю тебя, я подумала: самое большое счастье на земле - это пройти с тобой к истокам рек.