Встреча с неведомым

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

Он наблюдал и наблюдал за нами, словно Шерлок Холмс, и однажды разразился... Было всего одиннадцать часов вечера, когда он с мамой вернулся злой-презлой от какой-то профессорши, по фамилии Кучеринер.

– Зачем так спорить,- тихо выговаривала мама, пока они снимали в передней шубы,- у вас на все буквально разные взгляды, и вы все равно ничего друг другу не докажете.

– Чертова баба!
– проворчал сквозь зубы отец. Он заглянул в нашу комнату, бабушка как раз досказывала мне интересный английский роман.

– Ужин накрыт в кухне,- сказала бабушка.

Но отец, видимо, наелся у этой

Кучеринер. Он приказал мне немедленно ложиться спать, а маму и бабушку позвал к себе в кабинет на совещание. Я, разумеется, тотчас приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать. Мама говорила слишком тихо, неразборчиво, а отца и бабушку было прекрасно слышно, а потом стало еще слышнее.

Отец безапелляционно заявил, что я неженка, плакса, разболтанный и забалованный мальчишка, к тому же лентяй, и что необходимо принимать самые срочные меры.

– Коля очень хороший мальчик,- сдерживаясь, возразила моя милая бабушка.- Вам не нравится, как я его воспитываю?

– Не нравится,- подтвердил отец.

– Я, конечно, не ждала благодарности, но все же думала... Тут что-то сказала мама.

– Я весьма вам благодарен за то, что вы нянчили Николая,- прогудел отец,- но его пора начать воспитывать. Было бы странно с вас требовать то, что вы не в состоянии дать. Поэтому мы с Лилей, как родители...

– Мне отрадно слышать, что вы наконец-то вспомнили о своих родительских обязанностях,- промурлыкала бабушка.- Воспитывайте его, как находите нужным,- ребенок ваш.

– Совершенно верно. Отныне воспитание моего сына я беру в с в о и руки. И попрошу вас заодно перестать забивать ему голову той дребеденью, что вы ему рассказываете.

– Если бы вы не были столь невежественны в литературе и искусстве...

Опять заговорила мама. Как я ни напрягал слух, ничего не услышал.

– Я могу вообще не выходить из своей комнаты!
– воскликнула бабушка.

– Это совершенно не требуется!
– пробасил отец.

Опять голос мамы. Даже тогда, маленьким, я понимал, какой у нее красивый тембр голоса.

– Пойми меня, Лиля, правильно...- Отец начинал раздражаться. Он уже ходил по комнате, как дрессированный лев в клетке.- Я хочу иметь сына, которым мог бы гордиться, а не какого-нибудь слизняка, слюнтяя. Я хочу, чтобы мой сын вы-22

рос настоящим человеком - мужественным, волевым, настойчивым. Упорным в труде, готовым к борьбе как с природой, так и со всякой дрянью в обществе. Я хочу воспитать в нем смелость в суждениях и поступках, способность мыслить самостоятельно, умение дерзать не на словах, а на деле. Я хочу, чтобы он умел принимать решение и доводить это до конца!
– Отец стукнул кулаком должно быть, по столу.

– Я, я и я! Вы только с собой считаетесь!
– выкрикнула побежденная бабушка и ушла со слезами.

Запахло валерьянкой.

Мой отец - человек действия и начал воспитывать меня со следующего же утра. Он разбудил меня ровно в шесть часов и, не давая мне опомниться, сонного потащил в ванную комнату под холодный душ. Я заорал, как оглашенный, за что папа закатил мне оплеуху. От удивления я замолк. Для первого раза папа только обдал меня ледяной водой и тут же растер до синяков жестким-прежестким полотенцем. Затем он заставил меня проделать гимнастику. Мама в это время капала

валерьянку для бабушки.

С этого утра и начались мои многолетние мученья. Меня перевели из уютной, теплой бабушкиной комнаты, где стояли две батареи парового отопления, в холодную комнату рядом с кухней, которую зимой обычно использовали как кладовую и холодильник. Меня укладывали спать ровно в девять часов вечера, как грудного ребенка. Папа сам присутствовал при этом. Рука у него тяжелая, и я не рыпался. Мне сделали меховой спальный мешок, как в Арктике, которую я теперь ненавидел "всеми фибрами моего существа", как выражались герои бабушкиных романов. Как только я, вздыхая, залезал в этот проклятый мешок, папа раскрывал настежь окно - будь хоть мороз, хоть дождь, хоть буран.

Когда папа удалялся удовлетворенный (у себя он небось открывал только форточку: из-за мамы, как он объяснял), заходила мама поцеловать меня на ночь. Но я на нее дулся и не отвечал на поцелуй. Из бабушкиной комнаты доносился запах валерьянки...

Каждое воскресенье рано утром отец вез меня "к черту на кулички", и мы до изнеможения катались на лыжах или делали пробег. Когда я уже "умирал с голоду", отец объявлял "кросс до ближайшего ресторана" и нарочно заказывал борщ, черный хлеб и бифштекс. Бабушка говорила, что я не ем борща и мяса, так он доказывал ей, что я могу есть "как миленький" - "некультурное выражение, при ребенке не следовало бы так выражаться". Правильно говорили о моем отце, что он деспот.

Я всячески показывал ему, что сержусь, но этот человек ничего не замечал. Как-то раз я спросил его, не отчим ли он мне, и убеждал сказать правду. Отец расхохотался, как будто я сказал что-то очень смешное. Вместо ответа по существу он похлопал меня ниже спины и заметил, что "ничего, дело идет на лад". А какой уж там "лад"! Я похудел, обгорел, кожа моя обветрилась, нос лупился - и это среди зимы.

Весной он придумал новую забаву. Отправляясь из дома с восходом солнца (то есть все раньше и раньше!), он брал с собой толстую веревку, какой обычно пользуются альпинисты. Найдя где-нибудь обрыв, он заставлял меня спускаться по веревке вниз. Когда я это освоил, он стал приучать меня и подниматься по веревке, что мне далось очень тяжело: я ободрал ладони, растянул все мускулы. У меня каждая косточка болела. Можно подумать, что он готовил из своего сына акробата. С конца мая он стал учить меня плавать. Я считал, что умею плавать, только боялся далеко отплывать от берега. Бабушка говорила, что могут случиться судороги, потонешь. Отец заставлял меня рядом с ним переплывать Москву-реку.

– А если я утону?
– мрачно поинтересовался я.

– Я тебя вытащу и откачаю,- успокоил он.

Так и случилось, когда он первый раз послал меня на тот берег одного. Я не доплыл и до середины, как руки и ноги у меня стали ватными и я, крикнув по-заячьи, камнем пошел ко дну. Никогда не забуду ужаса, охватившего меня, и мучительного ощущения удушья, которое может понять лишь тот, кто когда-нибудь тонул. Я не успел потерять сознание, как отец нырнул за мной. Сильная рука его мигом вытащила меня на поверхность. Меня вырвало водой и какой-то гадостью. Отец дотащил меня до берега, дал полежать и, когда я немного очнулся, предложил вдвоем переплыть на ту сторону.