Встречь Солнца
Шрифт:
Просто удивительно как шла к Клаве ее звонкая фамилия — Жаворонкова. В ее облике было что-то похожее на птичку-невеличку: непокорный мальчишеский хохолок над маленьким гладким лбом, остренький, чуть-чуть, в самую меру, вздернутый носик. Широко открытые темные глаза придавали лицу выражение трогательной наивности и большой доброты.
От белоснежного халата и щедрой улыбки Клавы в палате стало еще светлее.
— Как себя чувствуют друзья-приятели? — весело спросила она и, не ожидая ответа, предупредила: — Все равно не обманете: вот они, контролеры.
Клава
— Новости все знаете? Хотя откуда вам знать, когда они самые последние? Так вот, во-первых, наш «девишник» поедет в Магадан, на областной фестиваль. — Речь шла о вокальном квинтете, в котором Клава принимала участие. — А во-вторых, — девушка торжествующе посмотрела на своих подопечных, — во-вторых, из районной газеты приехал Женя Тележкин и собирается писать очерк о том, как комсомольцы прииска «Морозный» спасли товарища…
Кротов не очень любезно прервал Клаву:
— Да что ты в одну кучу все смешала: фестиваль, Тележкин… Тоже мне, экстренный выпуск последних известий! Ты лучше скажи, где тут логика, что человеку с ушибленной ногой градусник суют? Лекари-пекари!
Клава отпарировала:
— Между прочим, у шибко нервных тоже температура поднимается.
Она взяла градусник у Сергея.
— Вот, пожалуйста. У одного героя тридцать восемь и шесть. Давай-ка твой.
Василий, прежде чем отдать градусник, глянул на него сам. Черные брови его удивленно взметнулись.
— Так, — протянула Клава, взглянув на термометр. — Выходит, «лекари-пекари» знают, что делают.
— Градусники ваши врут, — буркнул Кротов.
— А мне торопиться некуда. Могу другой поставить.
Василий махнул рукой.
— Шла бы ты, Клава, делом заниматься. Ты сама до болезни заговорить можешь.
— А у меня и дела-то только вы. Так что придется терпеть, — засмеялась девушка. — Сейчас будем умываться и завтракать.
Клава вышла.
— Повезло тебе, Сорокин, — насмешливо сказал Василий. — Вот и Тележкин приехал о твоих подвигах оды писать. Назовет свой очерк «Поединок с пургой» или «Один в тайге» — вот и слава на весь район.
Сергей молча повернулся на бок и с головой накрылся одеялом. Но разве укроешься под одеялом от назойливых мыслей? И память снова вела его по недавно пройденному пути — от проходной воинской части и до этой вот больничной койки.
Сергей Сорокин и Григорий Полищук не сразу поехали на Дальний Север. Григорий уговорил приятеля «завернуть» на несколько дней в Винницу, где жили его мать и сестра. У Сергея родных не было. Родителей он потерял во время войны, учился в ремесленном училище, до призыва в армию года полтора работал в городе Кирове.
Сергей никогда не бывал на Украине, да и Григорий истосковался по родным местам, и они оба упивались дарами щедрого украинского лета. Целыми днями пропадали на Буге, загорали, купались. А тут
Словом, через неделю у Сергея мелькнула предательская мысль: а не поторопился ли он ехать на Дальний Север? И не он, а Григорий сказал как-то за ужином, прихлебывая почти черный от вишневого варенья чай:
— Мама, вы бы с Галкой собирали нас понемногу. Дня через два насчет билетов пойдем.
— Сереженька, — сразу всполошилась мать, — скажи хоть ты ему, что вам спешить некуда. А то он матери в ответ все свой резон выставляет.
— Серега тебе не союзник, мать, — ответил за него Григорий. — Мы с ним солдаты, и слово наше свято. В отдел кадров написали, что в середине октября будем на месте, значит, закон. Так, друже?
— Ясное дело, — не очень твердо ответил Сергей.
Не жалеешь ли ты сейчас, Сергей, что не сказал тогда: «Я остаюсь»… Не жалеешь? Будь честен перед собой… Но ты уходишь от ответа, и память ведет тебя дальше. И вот ты уже снова живешь веселой сутолокой вокзалов, слышишь нескончаемую песню колес, которые всегда поют по заказу. Грустится от недавнего расставания, — и они, откликаясь на настроение, заводят песню о разлуке. Взволнован человек радостью предстоящей встречи, — и уже рвется из-под колес звонкая песня о завтрашнем счастье…
Каждому свое поют колеса местных и дальних, скорых и почтовых поездов. Но чаще и громче всего поют они о необъятных просторах Родины: о Кулундинской степи и прозрачных струях Ангары, о крутой волне капризного Каспия и тайге Приамурья. И все вместе — о больших делах и великой радости труда. А там, где не проложены еще стальные пути, они звучат, эти песни, в торжествующем реве авиамоторов, в снастях больших и малых судов, в рокоте автомобильных двигателей, в скрипе полозьев оленьих и собачьих нарт…
Почти две недели перед Сергеем кадр за кадром разматывался на экране вагонного окошка увлекательный фильм о жизни страны. Иногда он сам становился участником этого фильма. Не одним из главных героев, нет, а пока только статистом.
В Коростене они с Григорием помогли пересесть на другой поезд молоденькой выпускнице Житомирского института, ехавшей в какие-то неведомые им Лугины. Впрочем, неведомо это село было и самой девушке. Она знала только, что там ей предстоит — шутка сказать! — учить людей выращивать высокие урожаи овса и ржи, льна и картофеля.
— Ой, хлопцы, до чего ж страшно! — тянула она певучим голоском. — Ведь там диды на земле целый век свой работают… И как я с ними говорить буду?!
Сергей ей посочувствовал: конечно, было бы лучше остаться в Житомире или, на крайний случай, поехать в какой-нибудь районный центр. Но девушка посмотрела на него с неподдельным удивлением.
— Что вы, что вы! Это чего бы я на агронома учиться пошла, если бы земли боялась? Я землю люблю, природу. Для меня канцелярии страшнее всего.
— А колхозные диды? — лукаво спросил Григорий.