Всплыть на полюсе!
Шрифт:
Вспомнилось училище, практические занятия в лаборатории, а потом береговой штурманский кабинет. Сколько раз приходилось вот так же искать неисправности, созданные опытными инструкторами. «Там я мог их найти, — подумал он, — неужели здесь это сделать не удастся?»
Вдруг он резко поднялся и открыл шкаф.
Несколько минут стоял в раздумье. Мертвая схема как будто ожила в голове.
— Проверим вот этот узел… Теперь этот… — бормотал он. — Нет, нет, еще раз… С самого начала пройдем всю цепь сигнала. Дай-ка осциллограф, —
Когда он прошел с прибором первый каскад и взялся за второй, к нему полностью вернулась уверенность. Штырьки контрольно-измерительного прибора перемещались от одной детали к другой, пальцы уже не дрожали.
— Так, хорошо… Тут все в порядке… Пошли дальше…
И вдруг — стрелка прибора задрожала и остановилась. Все ясно! Вот она, проклятая неисправность!
— Что бы вы думали? — радостно повернулся он к Голубеву. — Сгорело сопротивление. Только и всего! Давай-ка, Василий, заменим…
Голубев, ловко орудуя отверткой и ключами, поставил новые детали, и в тот момент, когда стрелка пришла в движение и белым светом замигали лампочки, вошел Таланов, остановился, широко открыв глаза:
— Нашли?
— Так точно! Сгорело сопротивление. Теперь полный порядок!
— Какой же вы молодец, Геннадий Данилович. Поздравляю! — Он сжал руку Кормушенко и помчался в центральный пост.
По его возбужденному виду командир обо всем догадался.
— Ну что, нашли?
— Так точно. Сгорело сопротивление. Теперь полный порядок. Штурманский комплекс работает!
— А кто нашел?
Таланов замялся:
— Коллективным умом, товарищ командир…
— Коллективным умом, — с сарказмом повторил Доронин. — Ишь, гении собрались…
В день и час, назначенный штабом флота, подводная лодка — в заданном квадрате. По отсекам пронесся сигнал боевой тревоги, и люди — на своих постах.
Сосредоточенная тишина. Ожидание… До старта осталось сорок минут… Тридцать девять… Тридцать восемь…
Геннадий во власти цифр. Они выстраиваются в столбики, складываются, умножаются… Они указывают курс и точное место корабля. То главное, без чего не обойтись ни командиру корабля, ни ракетчикам, они в нужную минуту по десяткам проводов пошлют в шахту свои команды. И тогда оживет металлическая сигара, заработают все ее автономные приборы и системы. Получив команду — курс, дальность, она уйдет в воздух…
А пока все в предельном напряжении. Где-то командир корабля не отрывает глаз от сигнальных огней на пульте управления; где-то мичман Пчелка цепко держит штурвал управления рулями глубины.
— Десять минут… Пять минут… Минута…
За все время похода не было такой угнетающей тишины. Даже шуршание карандаша по бумаге слышно. Последний раз определяется курс
— Корабль в точке старта!
Толчок по всему корпусу. Кажется, лодка провалилась и замедлила ход, а через несколько секунд освободилась от тяжелого груза и опять набирает скорость.
Взгляд на приборы убеждает Геннадия, что все это иллюзия. Глубина та же и ход такой же, как был до старта.
Геннадий смотрит на штурмана. Таланов — на Геннадия. Даже не верится, что все позади. Труды, усилия, поистине дьявольское напряжение в один миг унеслись вместе с ракетой, а они остались здесь, в рубке, в непонятном ожидании.
Они сидят молча, наслаждаясь покоем и тишиной.
Через несколько минут Таланов поднимается, расправляет плечи и почти торжественно говорит:
— Все, Геннадий Данилович! С нас взятки гладки! Видели нашу службу. Хорошо, если получим высокую оценку за стрельбу.
— А если промахнулись? — невзначай вырвалось у Геннадия.
— Типун вам на язык. Тогда зачислят нас в отстающие со всеми вытекающими последствиями…
Геннадий со страхом подумал: «Придем, доложат Максимову о неполадках с комплексом. Он скажет: подать сюда Тяпкина-Ляпкина. Плохо знаете свое дело. Предупреждаю о неполном служебном соответствии…»
Но эти мысли не могли затмить главного: в походе он стал полным хозяином и властителем техники. Сам нашел поломку. Сам и поправил. Правда, не будь рядом товарищей — все могло кончиться печально. Собранность Таланова, хладнокровие и выдержка перед лицом надвинувшейся беды подавили растерянность Геннадия, помогли ему овладеть собой. А Василий Голубев! Как он переживал! Готов был разбиться в лепешку… Без слов все понимал… «Эх ты, минимум-максимум. Зря я огорчался твоим поведением…»
Показался мыс. Лодка первый раз всплыла в надводное положение.
Доронин, вахтенный офицер и сигнальщик стояли на открытой части мостика, наслаждаясь утренним колючим ветерком, смотрели в бинокль на длинную гряду сопок, на это серо-стальное, вечно холодное, неласковое море, на его высокие крутые валы, несущие на своих гребнях густые шапки пены.
Не о делах на берегу думал сейчас Доронин. Одна мысль не оставляла в покое: поражена ли цель?
Раздумья прервал голос сигнальщика:
— Прямо по курсу торпедный катер.
Доронин глянул вперед: на полной скорости мчался навстречу катер, он точно родился из морской пены. Когда поравнялся с бортом атомохода, трель длинного свистка перекрыла грохот волн. Максимов, стоявший на мостике в кожаном реглане и шапке с золотистым «крабом», сделал отмашку, поднял мегафон, и через широкий раструб среди ветра и всплеска волн донесся совсем чужой, незнакомый голос:
— Иван Петрович! Поздравляю! Стреляли отлично!..