Вспаханное поле

Кастро Эрнесто Л.

рый, позвав свистом свою лошадь, оседлал ее, привязал

к упряжке и поехал отвозить тарантас.

Когда он приехал на ферму, дон Томас вскапывал ого¬

род. Завидев его, фермер, тяжело дышавший от устало¬

сти и жары, оторвался от работы.

— Я думал, вы отдыхаете после обеда,— сказал Панчо.

— Много спать — добра не видать,— изрек дон Томас,

отирая пот с лица, и весело добавил:—Ты вот тоже не

лег вздремнуть, хоть и знал, что

тарантас мне не к спеху.

Панчо сравнил поведение фермера с поведением отца

и Сеферино. Они по-разному смотрели на жизнь, а потому

по-разному поступали.

— Послушай,— сказал дон Томас,— хочешь я дам тебе

семян латука? Посадишь у себя...

— Зачем? Наши только посмеются надо мной, а есть

его не станут. Для них это — такая же трава, как и вся¬

кая другая.

Он замолчал, вспомнив, как донья Энкарнасьон подала

однажды на завтрак полную салатницу латука. Тогда он

впервые попробовал его, чтобы хозяйка не сочла его не¬

вежей. По своим привычкам и нравам, по самому укладу

жизни обитатели почтовой станции и фермы принадлежали

к двум разным мирам. Поступки дона Томаса внушали

Панчо уважение, и он не мог согласиться с мнением, ко¬

торое высказывал о нем отец. Но вместе с тем он призна¬

вал, что на почтовой станции жизнь была все же проще

и вольнее. Она и осталась бы такой, как была, если бы

железная дорога не переворошила все в этих местах, где

столько лет царил ненарушимый покой.

Вернув тарантас, Панчо поехал домой. Лошадь, не чуя

поводьев, шла шагом. Пашня осталась позади, и кругом

опять раскинулось нетронутое поле, поросшее бурьяном.

Когда он приехал в ранчо, отец и Сеферино спали крепким

сном. Панчо решил поохотиться и, взяв карабин, скрылся

в зарослях ичо. Вернулся он в сумерки Сеферино и отец

пили мате. Панчо присоединился к ним. Сеферино отыскал

гитару, которую Марселина спрятала после его отъезда, и

время от времени, отложив бомбилью, пощипывал струны.

Это раздражало Панчо. Но когда бренчание вылилось в ме¬

лодию, он был поражен. Музыка была исполнена затаен¬

ной грусти. В ее размеренных меланхолических звуках слы-

103

шалея плач — по-мужски сдержанный плач без слез, раз¬

ливавший печаль в медленно надвигавшихся сумерках, слы¬

шались дыхание дикой равнины, и шепот ветра в зарослях

ичо, и глубокая тоска по бескрайным просторам. Казалось,

это поют не струны, а голоса каких-то бесплотных существ,

изливающих свою скорбь. Дон Ахенор слушал

игру Сефе-

рино с тем же напряженным вниманием, с каким когда-то

в дозорах ловил невнятные шорохи, этот загадочный язык

пустыни.

В воздухе еще звучал последний аккорд, когда старый

солдат воскликнул, не в силах больше сдержать волнение:

— Кто тебя научил так играть?

Сеферино с минуту сидел молча, с отсутствующим

взглядом, потом, словно очнувшись от забытья, тихо от¬

ветил:

— Дороги, крестный... И одиночество.

Спустя некоторое время Сеферино, видя, что дом при¬

шел в запустение, а Панчо вынужден возиться со стряп¬

ней, сказал:

— Нам нужна женщина.

— Это верно,— согласился дон Ахенор.

Так как Панчо промолчал, Сеферино предложил, обра¬

щаясь к крестному:

— А если я поговорю с Клотильдой, чтобы она пе¬

ребралась к нам? Что вы на это скажете, старина?

— Что ж, поговори, — разрешил тот.

После одной из своих обычных отлучек Сеферино вер¬

нулся с Клотильдой. Дон Ахенор поставил свою кровать

возле койки сына и уступил им комнату. В несколько дней

женщина привела все в порядок, и мужчинам зажилось

лучше. Она была такая же покладистая, как Марселина.

И так же, как Марселина, ворчала, когда под вечер Сефе¬

рино седлал лошадь.

— Ну, чего тебя нелегкая несет в селение?

— Уж и нелегкая!.. Просто хочу прокатиться — глаза

потешить да ветра хлебнуть! — отвечал он, посмеиваясь.

Возвращался он за полночь и иногда привозил, как

прежде, бутылочку можжевеловой водки для старика.

Обычно после таких поездок у него на поясе оказывалось

серебряной монетой меньше. Но особенно заметно монет

поубавилось в тот день, когда Сеферино пригнал в ранчо

отару овец.

104

— Чта ж пустовать выгону, крестный,— сказал он.—

Уж никто и не помнит, что здесь была почтовая станция.

Это приобретение обрадовало Клотильду и несколько

рассеяло ее подозрения. Сеферино перестал отлучаться,

занявшись присмотром за отарой и табуном. Зато теперь

Панчо частенько седлал лошадь и пропадал до вечера. Ему

не сиделось дома - томило безделье. Но он не носился по

степи и не ездил в селение, а не спеша ехал по берегу реки

и по полю, пока не подъезжал к ферме. Посеянные им се¬

мена кукурузы дали богатые всходы. Глядя на эти сильные,

крепкие растения, он испытывал глубокую радость, словно