Все оттенки боли
Шрифт:
— Что ты чувствуешь, когда видишь меня? Ты слышала, как я засандалил сегодня «дошник»? Зал пять раз вызывал! Ты видела?
Ну, положим, зал вызвал только дважды, но разве я посмела бы возразить? Только подкинуть дров в пылающий костер тщеславия!
— Партер встал. Саш! Рядом женщина рыдала, у нее истерика была! Студенты с галерки чуть не вывалились, так орали «браво». Ты слышал?
— Девочка моя… Тебе посчастливилось быть свидетелем исторического события — такого Канио стены Большого еще не слышали… Приезжай, я умираю, как хочу тебя
— Да ты что! Десять минут, не больше…
— Не спорь, ты долго едешь, потому что я хочу, чтобы ты уже сейчас была здесь, я иду открывать дверь…
Попасть на бегу ногой в колготку очень тяжело, голова не пролезала на раз в узкую горловину свитера, а в куртке, как назло, заедала «молния». Я неслась на всех парах, и такси меня догоняло.
Каждый раз он встречал меня по-новому — придумывал самые нелепые и смешные приколы. И я ему подыгрывала. Однажды мне пришло в голову сесть на коврик. Типа он открывает, смотрит вперед, а я внизу — вот смеху-то! Так и сделала.
Дверь открылась, я сижу и жду удивления. Потом вижу — никого нет. Тогда я в недоумении поднялась, заглянула за дверь, а там стремянка и наверху стоит он… Одна на полу, другой под потолком.
Очень смешно.
Но, по Фрейду, так и было! Он — наверху, а я внизу. И по статусу, и в любви. И. наверное, это лучшее, о чем мечтает мужчина, завоеватель и охотник.
В один из дней он позвонил очень обеспокоенный и сказал, что у него неприятности. «Но не по телефону».
Я приехала, когда он еще не закончил фразу:
— Представляешь, моя жена позвонила мне по межгороду и врезалась в наш с тобой разговор. И как раз на словах «любовь моя, я так соскучился, приезжай скорее». Полная жопа — она все слышала…
— И что теперь делать? — спросила я. потому что действительно не знала, что мужчины делают, когда спаливаются.
Саша вдруг вмиг изменился, трагедия исчезла с его лба. Он ответил как ни в чем не бывало:
— Так я сказал, что это был не я.
— То есть… как? Она что, ТВОЙ ГОЛОС не узнает? Это смешно! Твой голос узнаешь с первой буквы, а она весь разговор слушала.
— Деточка моя! Ты знаешь, что главное для мужчины? НЕ ПРИЗНАВАТЬСЯ! Будут тянуть за ноги из постели — кричи, что это не ты! Женщина всегда верит в то, во что ей хочется верить. И моя жена поверит, вот увидишь.
Он оказался прав. Несколько дней ушло на убеждение (убеждать он умел!), и жена сделала вид, что попала в разговор кого-то другого, с теми же интонациями, тоже солиста Большого театра, у которого в этот день тоже была премьера.
Ну, бывают совпадения, что поделаешь. Москва ведь большой город.
Для многих женщин чувство собственного достоинства превыше бытовой зависимости и статуса замужней. Гордость — это чувство, которое или есть, или отсутствует. Его нельзя привить или затоптать.
Не сужу тех женщин, которые терпят изменников или тиранов
Жена Александра ушла от него вскоре после рождения ребенка. И. слава богу, не я была той последней каплей, которая заставила ее решиться на этот тяжелый шаг. Ведь я уверена, что она любила его, не любить его было просто невозможно.
Летом после окончания первого курса и сессии я решила прослушаться в Московском музыкальном театре.
Пришла к главному режиссеру и спела. И меня сразу взяли. И с ходу ввели в основной состав. Спектакли в этом театре были песенно-танцевальные. То есть все артисты и пели и танцевали одновременно, причем танцевали очень хорошо.
В двадцать один год я встала к балетному станку.
Ооо, эти ощущения не передать словами!
Балет я любила, но балериной быть, как многие девочки, никогда не мечтала. Всю жизнь занималась только музыкой и понятия не имела, что такое балетный станок.
А это, ребята, ад.
Когда ты уже все умеешь, когда твои кости и мышцы приучены к ежедневным упражнениям с детства — тогда другое дело. Станок доставляет тебе мучительное удовольствие. Тянуться — это кайф! Но не тогда, когда твой скелет уже сформировался, осанка далека от идеальной, а ноги не умеют держать коленки.
Встать впервые к станку на тридцатом десятке было героизмом с моей стороны. И я рыдала как белуга после каждого занятия.
Наш балетмейстер, страдающий язвой желудка немолодой мужчина, гонял нас беспощадно. И по-другому в театре быть не может. Никто не станет тебя жалеть, входить в твое положение и поощрять халтуру. На сцене ведь все видно — каждая расхлябанная коленка, сутулая спина или неточность в движениях.
Семь потов сходило, когда я в двадцатый раз пыталась правильно сесть в demi-plie не хуже, чем остальные артисты. Выворотность у меня была от природы, но на этом, пожалуй, и все.
— Не заваливайся на мизинец, не опирайся на большой палец, приседай медленно, еще медленней, пятки плотно к полу! И за колешками следи, я говорю, следи за коленями, они у тебя вперед идут, а должны параллельно носкам ступни! Откуда вас таких понабрали? Наказание мне! — злился балетмейстер и тер рукой язву.
Я старалась быть не хуже, чем уже подготовленные девушки и парни. Конечно, я ориентировалась на вокальную группу, ведь была еще и балетная. Те. понятно, профессионалы из балетных училищ.
Но вокалисты тоже пахали не меньше, нагрузка у всех была огромная. Некоторые артистки во время репетиций падали в обморок без сил, их быстро уносили, и репетиция продолжалась. Стиль работы был жесткий, конкретный и беспощадный. Никто никого не жалел во имя достижения успеха.
На спектаклях со зрителями все было по-другому: все улыбались, поклоны с руками-цепочками, поцелуи-слезы и атмосфера единого дружного коллектива.