Все оттенки боли

Штурм Наталья Юрьевна

Опытным путем я поняла, что. действительно, художника может обидеть каждый. Главным постулатом этой философии явилась моя безграничная любовь ко всему живому, включая извращенца-драматурга. Поэтому его грех рассматривался мною исключительно как болезнь. И вполне излечимая, как наглядно продемонстрировал Бэзил.

Другой тезис, уже менее веселый, затрагивал социальную сферу. Нагло перефразируя Ленина: «Верхи не хотели, низы не могли», мы получили неготовность «отцов» адекватно воспринять бунт «детей». На примере одаренной, но нетрадиционно мыслящей

Светки было видно, что только ленивый не станет ее хаять и порицать. Новое мышление и стиль жизни молодежи («ты мне — я тебе» плюс «успех любой ценой») были предпосылками к переходу в рыночную экономику, но тогда этого не поняла бы даже коза Гиппократ.

И последний тезис про Его Величество Случай.

Роль случая важна не меньше таланта и силы воли. Кем бы стали те знаменитые и любимые народом актеры, певцы, художники, если бы однажды они не пошли за компанию поступать в творческий вуз, или режиссер не заметил бы их в баре за кружкой пива, или продюсер не услышал в переходе подземки? Случай приходит к тем. кто идет к нему навстречу.

Тут, правда, возникает метаморфоза — какой случай ожидает Светку, если та показала жирный кукиш любой трудовой деятельности? Хотя идея с всесоюзным розыском не лишена смысла и висеть на каждом столбе — самый быстрый способ прославиться и овладеть мыслями миллионов сердобольных граждан. У каждого свой путь к славе, и этот далеко не самый позорный.

Но и не самый человечный…

Глава 4

Самокритичный анализ недостатков

И все-таки я убедила Светку позвонить в Москву.

Накануне, не дожидаясь, пока раненый драматург заявит о своих гражданских правах, мы взяли сильно «уставшую» Светку под руки и увели в яблочный рай на Теневой. Плевать, что предоплата за мансарду пропала, зато мы снова очутились в своей возрастной группе и резвились как молодые козлята.

Реакцию родителей Света не узнала. Скороговоркой произнесла: «Я жива-здорова… и сыта». Пока мать набирала полные легкие воздуха, подруга уже проворно повесила трубку.

Очереди в междугородные кабинки не было, и я. вдохновленная удачными переговорами подруги, тоже заказала разговор с домом.

— Звонил начальник. Тебя уволили с работы. — трагическим голосом сообщила мать. А я ведь даже не успела произнести фартовую фразу про «жива-здорова-сыта»…

У некоторых людей есть дар возводить любое маловажное событие в ранг вселенской трагедии. Едва ли мама сильно гордилась тем. что ее дочь работает машинисткой в райкоме. Но сообщила об увольнении так, что я сразу осознала — моя жизнь закончена.

Плакала тут же в переговорной, потому что там все плакали, или радовались, или гневались. Такое эмоциональное место этот переговорный пункт. Люди не успевали доносить эмоции, полученные из дома, и расплескивали их прямо не отходя от кассы.

Меня утешал только лист платана своей бархатной белой изнанкой. В него я и сморкалась, потому что носовых платков отродясь с собой

не носила. Сделать же из Светки «носовой платок» не получилось. Она тут же залепила мне свое излюбленное «да ладно, забудь» и жестоко припомнила, как я плакала, когда умер Брежнев.

— Нашла что вспомнить! — оскорбилась я. — В тот день все испытали чувство тревоги. Что будет дальше — не знал никто. Плюс грустная музыка, а ты знаешь, что я очень восприимчива к минору.

— А я не плакала, — привела пример Светка и нагло уставилась на меня своими мультяшными глазами. — Наверное, когда Черненко умер, вообще рыдала, да?

— Нет. Я не успела к нему привыкнуть.

— А как же диссидентство и самиздат? Брежнев ведь был носителем застойной идеологии, а значит, ваш враг. — умничала Светка.

— К врагу тоже можно привыкнуть и жалеть о его кончине. С врагом борешься, мысленно разговариваешь, враг стимулирует. А когда он уходит, понимаешь, что где-то в глубине души ты его даже любил.

Мы вышли из переговорного пункта и вдруг обе резко захотели домой, в Москву.

За углом находились касса автовокзала. В час дня она уже была закрыта. Лишь суетливая дама с тетрадкой и химическим карандашом проставляла номера на руках отдыхающих «дикарей». Перекличка очереди происходила с шести утра, за два часа до открытия кассы.

— Хочешь анекдот в тему? — попыталась я поднять настроение Светке, видя, в каком ужасе она рассматривает свою руку с номером пятьдесят семь. — Перед смертью Брежнев оставляет завещание похоронить его лицом вниз. Вопрос — почему? Ответ: «Вспоминая мое время, еще выкопаете и будете целовать мой зад».

Светка мрачно сплюнула:

— Как знать… Но я все равно на автобусе не поеду.

— Все познается в сравнении. Вон. видишь другую очередь, справа? Это запись на поезд. Ведь у нас нет обратного билета.

Грустной музыкой Светку вряд ли можно было растрогать. А вот отсутствием элементарного комфорта — вполне. На глазах у подруги возникла накипь слез. И я придумала следующий тезис: ««Войти» в авантюру всегда легче, чем «выйти»».

— Слу-ушай! А ты помнишь тетку с горшком из Феодосии? Она говорила, что на «железке» работает? — обрадовалась я.

Светка, сопя, пыталась вывести слюнями химический номер на руке. Занятие целиком поглотило ее внимание, и я говорила сама с собой.

— Давай сейчас сходим к ее доче и узнаем — может, у нее есть льготы, как у члена семьи железнодорожника?

Мы поплелись на улицу Теневую, к дому номер четыре. Почти неделя минула с тех пор, как мы впервые отправились по указанному адресу. Но не попали только сюда и на море…

На заборе номера не было, но мы сразу догадались, что пришли по адресу. На изгороди из жердей выстроились в ряд перевернутые для сушки горшки разного цвета и дизайна. На них можно было играть как на металлофоне. Только звук более глухой и скучный. Я прощелкала пальцами по каждому из «звукоряда» и, не найдя нашего с грибком, открыла заветную калитку.