Время волков
Шрифт:
Роальд Холдейн дернулся, словно от пощечины. Надо же, какие мы чувствительные!
– Можете не сомневаться, - сказал он очень прохладно. Видно было, что Холдейн взбешен.
– Александр Гальс был мне другом.
Промашка, приятель. У прежнего владетеля Элвингарда друзей не было, Брейсвер мог бы поклясться в этом на чем угодно. Во всяком случае, не было в столице. Единственным человеком, к которому повелитель Юга испытывал хоть какие-то добрые чувства, был его юный оруженосец. Интересно, а куда кстати делся этот парнишка? Едва ли Айтверн убил и его.
– Тогда, - вкрадчиво сказал Гледерик Брейсвер, - вы, дорогой граф, должны испытывать немалую скорбь. Ведь провожая друзей в царство небесное, мы лишаемся удовольствия видеться
– А раз вы, Роальд, в печали... Будьте любезны помянуть Александра. Ваш друг был бы вам признателен.
Холдейн снова дернулся, но промолчал. Он поднес к губам бокал, который прежде держал на уровне груди, и медленно выпил.
– Отлично, - похвалил его Гледерик, - губы только утереть не забудьте, а то они красные... словно вы с кем-то неудачно подрались. Но, Роальд, согласитесь - отличный же обычай эти поминки, а? Они превращают пьянство из греха в добродетель. Будь я искренне верующим, молился бы о том, чтоб мои знакомые почаще умирали, можно было бы с удовольствием провожать их в мир иной. Но, являясь безбожником, я не нуждаюсь в подобных поводах, чтобы выпить. Я просто пью, и ничем это не оправдываю.
– Вы вообще никогда не оправдываетесь, - сказал Роальд.
– Именно, приятель, в самое яблочко! Оправдания обычно смотрятся до безумия жалко... Я не хочу чувствовать себя достойным жалости, и потому никогда не оправдываюсь. Советую вам брать с меня пример в этом деле. Но, кажется, вы меня о чем-то спрашивали, не так ли? И именно ваш вопрос нарушил такое ровное, такое плавное течение нашей беседы. Потрудитесь объяснить, что имели в виду.
Холдейн не ответил. Вместо него голос подал Дериварн, державшийся на редкость для себя спокойно и рассудительно. Впрочем, спокойным был лишь его тон, но отнюдь не слова, которые были произнесены.
– Ладно уж, ваше величество, не будем мы больше кривить душой. Мы же не просто так к вам пришли, а о деле одном поговорить. Вы наверно догадались уже, что об Александре Гальсе.
– Хорошо, если пришли по делу, говорите.
– Брейсвер сделал заинтересованное лицо. В меру заинтересованное, чтоб не переиграть.
– Смелей, я охотно вас выслушаю.
Томас Дериварн, видать, растерялся. Похоже, он плохо представлял себе, с чего начать, и предпочел бы еще с полчаса ходить вокруг да около. Гледерик получил лишнее подтверждение тому, что граф Дериварн, невзирая на свой громогласный голос и напористые манеры, на деле является человеком, совершенно неуверенным в себе. Граф помялся, неопределенно постучал пальцами по столу, откинулся назад, нахмурился. Брейсвер наблюдал за ним со смесью насмешки и досады. Насмешки - потому что смешно наблюдать, как взрослый мужчина, владетельный сеньор и опытный воин, мнется словно малахольная девица, не решаясь прямо сказать то, что собрался. Досады - потому что выстроенный уже план, отводивший Дериварну главную роль в игре, что развернется на юге, рассыпался на глазах. Надежная вроде бы ладья вознамерилась соскочить с шахматной доски. Бедная ладья.
Холдейн тем временем прекратил нарезать круги и как бы невзначай опустился в дальнее кресло, расположенное совсем рядом с единственной ведущей из кабинета дверью. Что же, разумно. Но слишком демонстративно. "Вы ни пса не смыслите в интригах, мальчики. Да вы простые вояки с единственной извилиной в мозгах. Кто же вот так работает? Курам на смех..." Гледерик приложил усилие, чтоб не рассмеяться. Что за жизнь, даже не убьют ни разу как положено...
Наконец Дериварн перестал тянуть и пошел в атаку:
– Вы, ваше величество, - "ага, значит я все еще величество, чудненько", - красно говорили про то, как сожалеете об Алексе. Только, вы уж простите, мы люди простые, лжи не любим, она больше по части всяких придворных хлыщей, а наше дело несложное - мечи да копья,
– Дериварн выжидающе замолчал.
Истерическое веселье, распиравшее Брейсвера, сделалось еще сильнее, дойдя до точки кипения. Ему жутко захотелось расхохотаться в полный голос, до боли в груди и ребрах, а еще лучше того - начать кататься по полу. Подумать только! Мало что не впервые в жизни совершил нечто местами даже благородное, пусть и вышедшее потом боком, вывел человека из-под удара, избавив от возможных обвинений в измене - а тебя теперь обвиняют, что ты его не спас, а намеренно погубил. Да уж, страшные вещи порой творит с нами наша репутация...
– Пойдите подышите свежим воздухом, граф, - резко сказал он.
– Винные пары на вас дурно повлияли.
– Ой ли?
– прищурился Томас.
– Неужто беретесь утверждать, что мы неправы?
– Вы идиот, граф Дериварн. Вы окончательный и беспросветный идиот.
– Брейсверу очень захотелось вмазать этому тупому солдафону по роже, как в какой-нибудь из бесчисленных трактирных драк его юности, но король сдержался. Нет смысла бить рукой, если можешь ударить словом.
– И, как полный и беспросветный идиот, - продолжил он, улыбаясь той самой улыбкой, которая, Гледерик прекрасно знал это, способна была кого угодно довести до дрожи, - вы записали в идиоты также и меня. Глупцы везде видят себе подобных. Одна лишь загвоздка - я не подобен вам. Если человек мешает мне, я устраняю его. Все верно. Но не раньше, чем он перестанет приносить мне пользу. Лорд Александр Гальс мог выиграть для меня эту войну, а еще из него мог выйти славный первый министр. И кем мне надо быть, чтоб выбрасывать, словно никчемный мусор, настолько полезную фигуру? Наверное, вами. Только я - не вы. Уразумели?
Произнесенная Гледериком тирада произвела на Дериварна некоторое впечатление, во взгляде Томаса вновь промелькнула растерянность. Прежде он не был уверен, стоит ли говорить то, что хотелось сказать, теперь - не понимал, как поступить, когда сказанные слова уже отзвучали. Граф прикусил зубами нижнюю губу, совершенно как ребенок, отчитанный недовольным наставником. Да он же и есть ребенок, сообразил Гледерик, здоровенное дите шести футов росту и тридцати двух лет от роду, прекрасно обученное ездить верхом, горланить пьяные песни, орудовать топором и двуручным мечом - но ни черта не понимающее за пределами этих вещей. Брейсверу полагалось проникнуться к Дериварну презрением, но вместо этого он испытал совершенно другое, мало знакомое ему чувство. Он не мог сказать точно, как оно называется.