Время волков
Шрифт:
– Артур, ты ничего не понял, - возразил Ретвальд.
– Я люблю Айну. Чего ты видишь в этом дурного? Я бы никогда пальцем ее не тронул... просто так! Она последний человек на свете, кому я хотел бы повредить. Да будь я проклят, если я хотел причинить ей зло!
– Ты чуть не причинил ей такое зло, какое и за целую жизнь не исправишь, - мрачно сказал Айтверн.
– Любишь, говоришь? Да это ты, верно, ни черта не соображаешь, а никак не я. Если любишь благородную девицу - сделай ей предложение и веди под венец. Если конечно она согласится и если ее семья вас благословит. Поступи ты так, ни в чем не нарушил бы чести... и то бы я еще подумал, давать ли вам благословение. Не сейчас, не во время войны... и не тогда, когда я не знаю, чего хочет сама Айна. Но поступив так, ты бы хотя бы ни в чем себя не запятнал. А то, что я вместо этого увидал... Проклятье, да ты хоть головой думаешь? Пусть даже иногда? От случая к случаю? Твои хреновы наставники научили
Лицо Гайвена помертвело.
– Артур, - сказал он очень медленно, - ты глубоко ошибаешься, если считаешь, что этот поцелуй мог перейти во что-то большее. И, кажется, переоцениваешь меру моего непонимания устоев этого мира. Я поцеловал твою сестру. Но и в мыслях моих не было твою сестру соблазнить.
– Ты бы умер, если бы соблазнил мою сестру. Застань я вас за соитием, я бы убил тебя, даже не размышляя, и плевать, что ты мой сюзерен. Никто не имеет права бесчестить мою сестру. Конечно, это было бы глупо с моей стороны, лучше поженить, чем убивать... Но я не всегда поступаю разумно.
Гайвен вздохнул.
– Артур... И мне все же очень жаль, что я говорю, а ты по-прежнему не слышишь меня. Я не такой дурак, каким, возможно, ты меня видишь, и будь я таким дураком, каким ты меня расписал, мне бы не следовало жить на этом свете. Мои губы коснулись губ Айны... но ничто другое ее бы не коснулось. Я люблю твою сестру, и не хуже твоего понимаю, как важна ее честь... и потому мне обидно и больно видеть, что ты считаешь меня способным на подобное. Есть вещи, которые я не сделал бы никогда. Потому что они недопустимы. И я не понимаю, зачем ты стоишь и распинаешься здесь о вещах, очевидных любому человеку чести.
Артур выдохнул. Протер воспалившиеся от усталости и гнева глаза.
– Прости, Гайвен. Похоже, я и в самом деле думаю о тебе хуже, чем стоит. За мной такое водится, но сейчас мне начинает казаться, что я несправедлив к тебе. Так что же получается, ты и в самом деле любишь мою сестренку?
Гайвен поднял голову и встретился с Артуром взглядом:
– Да, - твердо сказал принц.
– Я и в самом деле люблю твою сестру.
– Вот как?
Ретвальд не отвел глаз:
– Да. Я не представляю для себя другой королевы.
Артур встал с дивана, прошелся по комнате и остановился у дальней стены, украшенной головой вепря, даже после смерти яростно скалившего клыки. Трофей старого герцога Джафрада, отца лорда Данкана. Говорили, прежний владетель Стеренхорда был знатным охотником, и никогда не упускал возможности добыть добрую добычу. Он охотился на диких кабанов, волков, оленей... даже на своих фамильных медведей, даром, что охота на гербового зверя почиталась среди воспитанных людей дурным тоном. Но глупые условности мало волновали Джафрада Тарвела. Лорд Данкан не раз рассказывал о подвигах своего отца, ходившего на крупного зверя порой чуть ли не в одиночку, будучи вооруженным одним мечом или кинжалом. Даже помня, что тень от любых подвигов вырастает с течением лет до размеров горы, к покойному герцогу все равно трудно было не питать уважения.
Артур стоял и смотрел на охотничий трофей давно почившего стеренхордского лорда, пока Гайвен не произнес:
– Я знаю, что она меня не любит... Ни капли. То, что она была со мной... это просто растерянность. Или игра. Или... Какая разница. Но я для Ай просто друг, и хорошо еще, что друг. Гнусно с моей
– Рад, что ты это понимаешь, - сказал Айтверн, не оборачиваясь.
Он ждал следующей фразы Ретвальда, и совсем не удивился, ее услышав.
– Она любит тебя.
И вот тогда Артур обернулся, вновь поймав взгляд Гайвена. Камин по правую руку от принца сонно трещал, навевая умиротворение... но не стоило забывать, что прежде, чем принести покой, пламя приносит смерть.
– Рад, что ты понимаешь и это, - медленно сказал Артур.
– Она любит тебя, - через силу повторил Гайвен - с трудом, словно его рот засыпали землей или песком. Или даже камнями.
– Не как брата... не как родича... так, как женщина любит мужчину. Она сказала мне это... но я бы понял и так. Достаточно просто видеть и понимать. Ты заслоняешь для нее целый свет. Никакой мужчина не будет для нее более желанен, чем ты. У меня нет шансов, понимаешь? Будь я в сто раз умней, отважней или решительней, я и то остался бы твоей бледной тенью. Любой кавалер будет для Айны Айтверн бледной тенью ее брата. И кто бы в итоге не завладел ей, кому бы она в итоге не отдалась... он окажется для нее просто эрзацем мечты. Жалким подражанием... тебе.
Артур закрыл глаза. Вспомнил Айну, увиденную им в объятиях Ретвальда, вспомнил, как она встала со скамьи, грациозная, как текущая вода, легкая, как молочные облака на рассвете, вспомнил, как лились по плечам, переливаясь на свету золотом, медовые волосы. Он подумал о ней. Представил влажную свежесть ее губ на своих губах, представил извивы ее фигуры, тонкие плечи и точеную талию, в своих руках, представил скользящий под пальцами нежный бархат ее кожи и разгорающийся летним костром жар ее тела. Представил невыразимую словами пьяную сладость ее лона.
Представил то, что всячески гнал из головы год за годом, с того самого дня, как вернулся в Тимлейн из владений Тарвела, и увидел на пороге отеческого дома расцветающую девушку, которую прежде знал ребенком.
Представил то, чего никогда не узнает, и что никогда не будет ему принадлежать.
– Я завидую тебе, - сказал Артур.
– Сам не понимаешь, Гайвен, как тебе жутко повезло... Ты просто не осознаешь, ты трижды, четырежды дурак... Она тебя не любит, да? Но она тебя может полюбить. Когда-нибудь, рано или поздно. Ты же не пустое место, чтоб я про тебя не говорил, в тебе есть что-то из того, что нравится девушкам. Рано или поздно... у тебя есть шанс. И когда он выпадет... когда это случится... Ты сможешь сделать ее своей. По-настоящему. Ты сможешь назвать ее своей женой. Перед всем светом, перед всеми добрыми людьми. Ты сможешь жить с ней, ни на кого не оглядываясь и ничего не страшась. Она может родить от тебя детей, и ты дашь им свое имя, и будешь растить их вместе с ней. И в этом не будет... совсем не будет... ни греха, ни позора. Ничего такого, чего стоило бы стыдиться. А я... А я не смогу... вот так. Никогда. У меня никогда не будет Айны.
– Не будет? Артур, а ты так уверен в том, что ты говоришь? Тебе ведь достаточно просто протянуть руку...
– заметил Гайвен.
– Сказать пару слов, просто пару слов... И она, действительно, станет твоей. Она же лишь этого и хочет, только этого и ждет. Когда она смотрит на тебя, когда замирает... слова не говоря, глаз не отводя... она ждет, что ты сделаешь ей шаг навстречу. Она любит тебя... с немыслимой просто силой. Если ты захочешь - она будет твоей.
Артуру показалось, что пол под его ногами расходится, и там, в расширяющейся, расходящейся все шире расщелине, пылает вечно смеющаяся преисподняя. Преисподняя таит гибель, окончательное разрушение для души, ее стоит сторониться, не слушать ее голоса, бежать от ее ворот, не поддаваться на ее уловки... так говорят, и это наверно правильно, но меньше всего его сейчас волновали правильные вещи. А больше всего хотелось прыгнуть в этот огонь, в это вечно ярящееся пламя, подобное той проклятой крови, что текла его в жилах - крови фэйри, крови Древнего Народа, крови пасынков, а не детей Творца, но прежде всего - крови Майлера из рода драконов. Крови того, кто однажды рассудил, что желания важнее и долга, и правил. Не лучше ли будет соединиться со своей истинной природой, растоптать ненужные запреты? Взять то, что принадлежит ему и так, то,что должно ему принадлежать? Придти к Айне, к своей прекрасной, волшебной, немыслимо чудесной сестре, к своему свету, к своей надежде, к своей мечте, и просто сказать ей правду? А потом услышать, как говорит правду она? И слиться наконец воедино со своей давно потерянной половиной, с утраченной частью собственной сущности? Услышать жар ее стонов в шелковой темноте ночи, ощутить горящий в ней огонь как свой собственный, почувствовать кожей ее сердце, бьющееся рядом с его сердцем, отделенное от него лишь преградой упругой плоти, взять ее, как мужчина берет женщину, разорваться на пике нечеловеческого наслаждения подобно вспыхивающей звезде, когда в нее прольется его семя?