Время предательства
Шрифт:
Один подарок для Клары, другой для Оливье, третий для Габри.
Гамаш протянул свертки Лакост:
– Разверни их, пожалуйста.
Пока она занималась подарками, он осмотрел содержимое чемодана. Один из свитеров показался ему плотнее, чем обычно. Гамаш взял его и встряхнул.
– Шарф для Клары, – доложила Лакост. – Варежки для Оливье и Габри.
Она снова завернула подарки.
– Посмотри-ка, – сказал Гамаш, демонстрируя ей находку.
Фотографию.
– В списке Монреальской полиции этого не было, – заметила Лакост.
– Пропустить
Он вполне представлял себе настроение криминалистов. Поздно, холодно, они проголодались, а дело все равно скоро спихнут другим.
Тут сказывался не столько непрофессионализм, сколько спешка. Никто не заметил маленький черно-белый снимок в свернутом толстом шерстяном свитере.
Гамаш подошел к окну и стал вместе с Лакост разглядывать фотографию.
Им улыбались четыре женщины лет тридцати пяти. Они обнимали друг дружку за талию и смотрели прямо в объектив. Гамаш поймал себя на том, что улыбается им в ответ, и заметил, что Лакост тоже не сдержала улыбку. Женщины на фотографии улыбались не во весь рот, но искренне и заразительно.
Это были четыре счастливых человека.
И хотя лица у них были одинаковыми, во всем остальном они различались. Одеждой, прическами, обувью, стилем. Даже фигурами. Две из них были полными, одна – худощавой, а четвертая являла собой нечто среднее.
– Что ты думаешь? – спросил он у Лакост.
– Очевидно, что это четыре сестры, но создается впечатление, будто они стараются выглядеть непохожими друг на друга.
Гамаш кивнул. У него возникло такое же ощущение.
Он посмотрел на оборот фотографии. Никаких надписей.
– Почему только четыре? – спросила Лакост. – Что случилось с пятой?
– Кажется, она умерла довольно молодой, – ответил Гамаш.
– Ну, выяснить нетрудно, – сказала Лакост.
– Да. Похоже, это работа как раз для меня, а ты займись чем-нибудь потруднее.
Гамаш сунул фотографию в карман, и следующие несколько минут они обыскивали комнату Констанс.
На прикроватной тумбочке лежала стопка книг. Гамаш вернулся к чемодану и вытащил оттуда книгу, которую Констанс собиралась взять с собой: «Ru» Ким Тюи [26] .
26
Ким Тюи – канадская писательница вьетнамского происхождения. «Ru» (в переводе с французского «Ручеек») – ее дебютный роман.
Он открыл книгу на закладке и перевернул страницу. Прочел первое предложение. Слова, которых никогда уже не прочтет Констанс Уэлле.
Гамаш любил книги, и закладка, оставленная недавно умершим человеком, вызывала у него печальные чувства. Он хранил две такие книги. Они стояли в шкафу в его кабинете. Их нашла его бабушка на прикроватных тумбочках в спальне его родителей после их гибели в автомобильной аварии. Гамаш тогда был ребенком.
Время от времени он доставал эти книги,
Гамаш закрыл книгу Констанс и выглянул в окно на маленький задний двор. Он подозревал, что под снегом там огород. И летом сестры садились на дешевые пластмассовые стулья в тени большого клена и пили холодный чай. И читали. Или разговаривали. Или просто молчали.
Говорили ли они о тех днях, когда были пятерняшками Уэлле? Вспоминали ли детство? Вряд ли.
Этот дом казался убежищем, в котором они прятались от своего прошлого.
Старший инспектор повернулся и посмотрел на пятно на ковре, на полицейскую ленту. На книгу в своей руке.
Скоро он узнает всю историю.
– Я, кажется, понимаю, почему сестры Уэлле скрывали, что они пятерняшки, – сказала Лакост, когда они уже собирались уходить. – Но почему в безопасности собственного дома не хранить своих фотографий, открыток, писем? Вам это не кажется странным?
Гамаш спустился с крыльца:
– Думаю, в их жизни было очень мало того, что принято считать нормальным.
Они медленно пошли по утоптанной тропинке, щурясь на ярком солнце, усиленном снежной белизной.
– Кое-что еще отсутствовало, – сказал Гамаш. – Ты не заметила?
Лакост задумалась. Она знала, что Гамаш не проверяет ее. Он был выше этого, как и она сама. Однако сейчас у нее не было никаких идей.
Она отрицательно покачала головой.
– Ничего о родителях, – сказал Гамаш.
«Черт!» – подумала Лакост. Ничего о родителях. И как она упустила? В этой куче пятерняшек – или отсутствующих пятерняшек – она упустила нечто важное.
Месье и мадам Уэлле. Одно дело – скрывать часть своего прошлого, но зачем стирать из него еще и собственных родителей?
– По-вашему, что это означает? – спросила Лакост.
– Возможно, ничего.
– Вы полагаете, именно это забрал убийца?
Гамаш обдумал ее вопрос:
– Фотографии родителей?
– Семейные фотографии. Родителей и сестер.
– Не исключено, – ответил он.
– Я тут подумала… – начала Лакост, когда они подошли к ее машине.
– Продолжай.
– Да нет, глупости.
Гамаш поднял брови, но ничего не сказал. Просто посмотрел на нее.
– Что нам вообще известно о пятерняшках Уэлле? – спросила Лакост. – Они по собственной воле исчезли из виду, стали сестрами Пино. Вели чрезвычайно замкнутую жизнь…
– Не тяни, инспектор, – подбодрил ее Гамаш.
– Возможно, Констанс не последняя.
– Pardon?
– Откуда нам известно, что остальные мертвы? Может быть, одна из них жива. Кто еще мог проникнуть в дом? Кто еще знал, где они живут? Кто еще мог забрать семейные фотографии?
– Мы даже не знаем, понимал ли убийца, что Констанс из пятерни Уэлле, – заметил старший инспектор. – И мы не знаем, были ли похищены семейные фотографии.
Он уехал, но гипотеза Лакост не давала ему покоя.