Время - ноль
Шрифт:
– Закрой окно, – сказал Коноваленко.
Машина, привезшая деньги, проехала мимо них, остановилась в метрах ста. Водитель удерживал ее на ножном тормозе: по краям багажника горели два красных глаза.
– Свети зажигалкой, – сказал Старшой кооператору.
Разноцветные пачки, большей частью – в банковской упаковке, заполняли темно-красное нутро портфеля доверху. Пересчитывать каждую пачку – до утра не справишься.
– Проверь, чтоб «куклу» не всучили, – сказал Коноваленко и посмотрел на председателя: – Догадался, что будет, если попробует надуть?
– Мамой клянусь – все правильно!..
– Не
В синеватом свете и при тихом шипении газовой зажигалки Сергей разрывал ленты на пачках, загибал, как колоду карт, и отпускал. Купюры с шелестом укладывались одна на другую, и от легкого ветерка, поднимаемого ими, колебалось длинное узкое пламя, прозрачное в середине и голубое по краям. Пачки со сторублевками были новенькие, еще пахли краской: печатные станки в Стране Советов работают без перерыва.
Коноваленко взял по купюре из новых пачек, проверил водяные знаки при свете собственной зажигалки. Небрежно кинул в дипломат и ничего не сказал. Одна бумажка скользнула мимо, председатель полез за ней, долго возился у ног Сергея и кряхтел так, будто рыл подземный ход из машины. И вообще, чем дольше проверяли деньги, тем непоседливее становился председатель, нетерпеливо произносил:
– Я пойду, да?
Во всех пачках были деньги и вроде бы не фальшивые.
– Порядок.
– Я пойду, да?
Коноваленко положил портфель на переднее сиденье. Кабина в это время начала наполнятся светом встречной машины. Когда свет залил салон машины кооператоров, старший лейтенант, не включая фар, тронулся с места, на большой скорости влетел в первый проулок справа, а на следующем перекрестке опять свернул вправо.
Председатель кооператива, забившись в угол, ничего не спрашивал и не просил сигарет.
Старшой попетлял по темным улицам, застроенным одноэтажными домами, вывел «волгу» за город, проехал вдоль посадки с голыми ветвистыми деревьями, свернул к балке. Склоны ее были отвесными, видать, раньше здесь брали глину экскаваторами. Теперь балку превратили в свалку строительного мусора. Не все самосвалы дотягивали до обрыва, и у обочин громоздились кучи битого кирпича и штукатурки, балки и плиты, из которых торчали скрюченными перстами прутья арматур.
– Проводи его, – сказал милиционер Сергею.
Председатель по отношению к смерти вел себя как меньшинство, но не малая его часть: побрыкался, повизжал, а получив рукояткой по голове, сник и безвольно посунулся по сиденью, вытягиваемый Сергеем. К обрыву шел на полусогнутых ногах, будто в штаны наложил. А может, и так – душок от него неважнецкий. На краю обрыва кооператор ухватился за обломок плиты, словно боялся высоты.
Падать-то нечего – метра три-четыре, да и склон не такой крутой, как казалось из машины. Сергей направил ствол пистолета туда, где лысина переходила в темно-русые завитки, прикрывающие затылок. Одним больше, одним меньше...
11
Антон-Братан погиб за несколько дней до дембеля, в мае, когда покрытые цветущими маками сопки казались залитыми алой кровью. Погиб по чужой глупости. По собственной гибнут «молодые» и «вольные стрелки», но вторые по большей части и из-за собственной борзости: гонора уже через край, а опыта ещё не хватает. А вот «деды» – обязательно
Глупость, погубившую Антона, породила другая, стоившая жизни целой роте. Служила эта рота на спокойной точке, изредка постреливала, изредка чистила кишлаки – по афганским меркам существовала беззаботно. Ротную жизнь кто-то уложил в график, согласно которому, чтобы солдаты не сильно расслаблялись, два раза в месяц водили их устраивать засаду в одном и том же месте. Ходили туда, как на пикник. Десантники подшучивали над такими засадами: повели жеребцов в ночное. В последний раз не довели. Душманы, не стесненные никакими графиками, заметили эту закономерность и устроили засаду на пути к засаде. На точку вернулись лишь шестеро солдат. Утром подобрали изуродованные трупы, пересчитали. Не хватало пятерых. Из-за них и кинули десантников брать душманскую базу.
Заставу разделили на четыре отделения, одним из которых командовал Гринченко. Сшибая ботинками алые лепестки и путаясь в маковых стеблях, бежал он к вершине сопки, стрелял из автомата и отгонял «молодых», которые жались к нему, как цыплята к квочке. Вроде бы задавили миномётчики пулемёт на сопке, но он вдруг ожил. Метко бьёт, гад. Поклонившись его пулям, Гринченко ткнулся лицом в землю. Прямо перед глазами оказался цветок мака. Был цветок не таким уж и красивым, каким представлялся в вертолёте, – грубее, что ли. И лепестки воняли пороховой гарью.
Может быть, в это мгновение и убили Антона-Братана. Он атаковал через отделение правее под командованием замполита Берестнёва. Их не задержал меткий пулемётчик, легко сбили заслон, и эта лёгкость шибанула лейтенанту в голову. А потом и пуля. Почти полгода провоевал Берестнёв, уже считался боевым офицером, поэтому и полез за ним Братан, поэтому и полегли вдвоём в цветущие маки. Сенька-Братан рассказал, что замполиту пуля угодила под нос, и казалось, что потекли густые тёмно-красные сопли. Антон, вытягивавший офицера, подставил душману спину. Автоматная очередь продырявила в трёх местах выгоревшую гимнастёрку. Голова Братана лежала рядом с замполитовской, а между ними колыхался цветок, и создавалось впечатление, что побелевшие губы солдата шепчут алые проклятия в побелевшее ухо офицера.
К базе отделение Гринченко пробилось вторым. Пятерых плененных наших солдат нашли сразу. Да их и не надо было искать. Четверо лежали у дерева, а пятый висел на суку головой вниз, с содранной наполовину кожей, кастрированный и с перерезанной глоткой. Связанные руки доставали до земли, до тёмной жижи, оставили в ней глубокие борозды. Три другие трупа были, как бараны, освежёванные, обезглавленные, кастрированные и со вспоротыми животами. Казалось, что на тёмно-коричневые с сизеватинкой туловища натянули светло-коричневые перчатки и носки. Чуть в стороне стояли три коротко остриженные головы с потемневшими, постаревшими лицами и с точно в улыбке приоткрытыми, искусанными губами. Ещё один лежал связанный по рукам и ногам и с перерезанным горлом. Седая голова с юношескими чёрными усиками над верхней губой запрокинулась к спине, будто солдат хотел дотянуться зубами до верёвок, стягивающих руки, а колени поджались к паху.