Время - ноль

Чернобровкин Александр Васильевич

– Привет, Серега!

– Привет!

Тусовка раздвинулась, давая пройти, поприветствовала вразнобой.

– Откуда ты их знаешь? – спросила Инна.

– Я их не знаю, зато они меня знают... Со мной часто незнакомые здороваются.

– Ну да, «афганец» же! – догадалась она. – Представляешь, это хулиганье никому жизни не дает! Кто бы ни провожал меня, обязательно изобьют, хоть переезжай в другой район!.. А с тобой я никого не боюсь, – сказала она, когда Сергей остановился у входа в ее подъезд, чтобы здесь попрощаться и договориться о следующем свидании, и потянула за собой по неосвещенной лестнице на второй этаж, где перед дверью в квартиру предупредила: – Не шуми, а то родители спят.

Иннины родители

спокойно относились к тому, что Сергей ночевал в их квартире. С матерью он почти не встречался, только с отцом по утрам за завтраком, который оба, спеша на работу, ели быстро. Иннин отец служил прапорщиком в исправительно-трудовой колонии строгого режима, зоне, расположенной на окраине города. Глядя на его простецкую физиономию и загорелую, наполовину лысую голову, трудно было поверить, что Инна – его дочь. Но однажды Сергей боковым зрением увидел, какие у него глазницы – похожие на бортовые стрелковые щели бронетранспортера. У такого чужих детей не может быть и с голоду он никогда не умрет. Жена и дочь не работали, а одевались на зависть. Квартира – выставка дефицита. Можно только предположить, чего это стоило зекам. Правда, складывалось впечатление, что зеков прапорщик любит, чего не скажешь о его отношении к жене и дочери. Утром он с радостью убегал на работу, даже завтрак сам готовил, а возвращался поздно, сразу оседал перед телевизором и за вечер мог не проронить ни слова. Сергея прапорщик зачислил в союзники.

– Человеческое лицо в доме появилось, – признавался он несколько раз по утрам.

На день рождения жены, который отмечали вчетвером за столом, накрытым на дюжину гостей, прапорщик, подвыпив, оказал Сергею особую честь.

– Могу тебя к нам устроить, место хорошее освободилось. Подучат, прапорщика получишь. Работа хлопотная, но... – он потер большой палец об указательный, – в накладе не останешься.

Мать и дочь воспротивились в один голос, особенно возмущалась первая:

– Ну, здрастье! Не хватало, чтобы моя дочь стала женой прапорщика!.. Ему учиться надо, в институт будет с Инной поступать. Нечего им хоронить себя в этой дыре. Инночка хорошо подготовилась в этом году, должны принять.

– Там не знания нужны, – возразила дочь.

– Слышишь? – обратилась жена к мужу. – Не мешало бы тебе побеспокоиться.

– У меня таких денег нет, – буркнул прапорщик набитым ртом. Пережевав, сказал, глядя в тарелку: – Пусть своим умом поступает.

Учиться Сергей не собирался. После службы устроился мастером участка на небольшой завод неподалеку от дома, причин уходить оттуда пока не было. С другой стороны, без институтского диплома выше заместителя начальника цеха не подымешься. а Инне этого будет мало, и в Донецке хотелось пожить, все-таки областной центр, есть где погулять. Поэтому, подражая прапорщику, уставился в тарелку, давая понять, что ради Инны согласен на учебу.

Его, как орденоносца, приняли без экзаменов, а Инна срезалась на первом. Наверное, поэтому и согласилась, наконец-то, выйти замуж за Сергея, ведь, уезжая поступать, заявила, что в любом случае домой не вернется.

Каждый раз, когда возвращался в Донецк, мать нагружала сумки так, что руки отваливались, пока дотащишь до общежития. Инны в комнате не было, наверное, у подруги сидит, жалуется на судьбу. Сергей прошелся по комнате, собрал и сложил в шкаф разбросанные повсюду вещи жены. Из-за висевших на стенах трех зеркал и разложенных на полочках и тумбочках бесчисленного количества флакончиков, пузырьков, баночек, тюбиков казалось, что находишься в гримерной, которую видел в школьные годы, когда ушел с нудного спектакля изучать театр. Вот только коврик над кроватью разрушил эту иллюзию. На нем был выткан толстый оранжевый тигр с кислым мурлом, как будто недоволен, что попал в такое убогое жилье. Видел бы он, какой была комната, когда Сергей вселялся в нее: побоялся привозить Инну до окончания ремонта. Делал ремонт сам. Переклеил обои, покрасил окно и дверь, раздобыл за литр водки у коменданта новую мебель – получилось

здорово. Пока не кончились деньги, подаренные на свадьбу, в комнате было лучше, чем в раю. Потом превратилась в камеру-одиночку на двоих. Инна часами сидела на кровати и смотрела на тигра, точно безмолвно рассказывала ему, что бестолковый муж не умеет добывать деньги. Знать бы, сколько ей надо, как-нибудь бы расстарался, но чем больше приносил, тем быстрее исчезали. Долгов – хоть в коридор не выходи, потому что каждый встречный – кредитор. Когда молчание жены становилось совсем невмоготу, Сергей ехал к родителям.

Мать невзлюбила Инну, но ни разу не обмолвилась об этом, только перед свадьбой попросила, печально глядя на сына:

– К нам в дом не веди ее.

– В Донецке будем жить, мне, как инвалиду войны, отдельную комнату в общежитии дали.

– Ну и слава богу...

В комнату влетела Инна, с радостным визгом бросилась к Сергею.

– Я уже заждалась!.. Ой, сколько ты всего привез!.. У-у, печенье! – она осторожно, словно кошка из воды, выгребала из кулька жирное домашнее печенье, надкусила, а остальное сунула Сергею в рот. – Вкуснотища, правда?

– Угу.

– Твоя мама умеет печь!.. Да, ты деньги привез?

– Угу.

– Сколько.

– Двести.

– Вот хорошо! Я тут сапожки купила осенние за сто пятьдесят и...

– Но у тебя же есть сапоги!

– Они старые, целый год в них ходила.

– Да, очень старые... А на что мы будем жить?

– Займем у кого-нибудь.

– Меня однокурсники уже избегают: всем должен.

– Опять ты за свое! Сказал бы, что жадничаешь, что тебе наплевать, в чем жена ходит, хоть в лохмотьях!

– Ничего себе – лохмотья!

– Да, на нищенку похожа! Ты посмотри, как другие женщины одеваются!

– Но у нас сейчас нет таких денег. Если бы ты работала...

– Вот! С этого бы и начинал! Я догадывалась, что ты не хочешь, чтобы я в институт поступила, слишком умная жена тебе не нужна.

– Мне это в любом случае не грозит.

Инна обиженно заморгала длинными ресницами, на щеки выкатились слезы. Через десять минут мокрым было все: носовой платочек, подушки, рубашка на груди Сергея. Казалось, и толстый тигр впитал шерстью немного слез, поэтому был еще толще и косился еще недовольнее.

– Ну ладно, покупай сапоги, только не плачь...

Инна еще немного повсхлипывала и, не вытерев слез, помогла раздеть себя, а в постели окончательно утешилась, словно бы выпрашивала прощения, будто это она не хотела давать деньги, а не наоборот. Потом положила голову ему на грудь и, весело посмеиваясь, рассказала последние сплетни общежития.

Сергей слушал в пол-уха, поглаживая ее волосы, решал, кому отдать долг из оставшихся пятидесяти рублей.

– Кушать хочу, – сообщила вдруг Инна.

– Там в сумке колбаса есть, тушенка домашняя.

– Надоело всухомятку. Давай в ресторан сходим? – предложила она и поцеловала Сергея, чтобы не мог возразить. – Мы ведь так давно не были...

Давно: неделю назад. Впрочем, еды до стипендии хватит, а денег раздать долги – нет. Один раз живем...

Сергей недолюбливал рестораны. Обычно сидел насупленный, смотрел, как танцует жена, потягивал не спеша сухое вино и завидовал модно разряженным мальчикам, раскованным и нахальным, с карманами, набитыми папимамиными деньгами. Мальчики никогда не слышали слово «надо», зато хорошо постигли сладость слова «хочу!». В Афганистане они были бы не просто «молодыми», а чмошниками, всю службу размазывали бы сопли двумя руками и прятались за чужие спины. А здесь Сергей был «молодым». Нет, скорее танком в окружении «волг» и «жигулей». Пусть они нарядные и комфортабельные. пусть кидают надменные «зайчики» яркой облицовкой на тусклую броню, но внутри, где-то там, поближе к выхлопной трубе, у них поигрывает беспокойная мыслишка: ну, как рявкнет двигателем, лязгнет гусеницами – и пойдет ровнять налево-направо. Тогда не то что колеса – крышу от асфальта не отскребешь. Поэтому заноситься – заносились, но немного подтягивали вожжи, когда удалецки проскакивали рядом.