Время дня: ночь
Шрифт:
Врач, видимо, вычислила то, о чём сейчас мог спросить дворник.
— Я предполагаю, что Саша серьёзно болен… — Она закрыла медицинскую карту, посмотрела Бондаренко в глаза. — Будем лечить… Я вам благодарна за то, что вы мне поведали… Мы поможем Саше поскорее встать на ноги…
— Скажите, какой вы предполагаете диагноз? — всё-таки спросил Бондаренко, и тут же испугался своего вопроса: ведь проявляя такое любопытство, он показывал, что интересуется, потянет ли диагноз заболевания на тот, который освободит Сашу от службы в армии. Чтобы замять это, он тут же добавил:
— Его друг Игорь, будет меня расспрашивать… Как вы думаете, когда Сашу выпишут?
— Диагноз пока устанавливается. Могу сказать лишь,
— Нет… Было, правда, один-два раза…
— А сами? Часто пьёте?
— Нет… Что вы! Я — только по праздникам…
— Не советую… Девяносто процентов наших больных — алкоголики, самых различных возрастов и с различными диагнозами. Особенно не советую это делать с Сашей, после его выписки… Ради него…
Дворник ничего не ответил. Поворотил головою по сторонам, вздохнул. Врач встала, давая понять, что аудиенция закончена. Протянула ему руку. Поднялся и Бондаренко. Как она и предполагала, ладонь его оказалась вялой и влажной.
Медсестра, находившаяся в соседней с кабинетом "Процедурной", проводила Сашиного приятеля обратно.
Оказавшись на улице, он спешно бросился раскуривать сигарету. Получилось только с третьего раза. Руки дрожали. После нескольких глубоких затяжек, дворник немного успокоился, направился к проходной. Сигарета быстро сгорела. За пределами больницы, он раскурил новую сигарету от старой. Бросил окурок к основанию бетонного забора, двинулся через лесопарк к железнодорожной станции.
"Пусть теперь попробует меня обвинять!" — подумал он, — "Как я здорово подыграл Сашке! Больной он или нет — а в армию теперь вряд ли возьмут… В психиатрии этот допрос, кажется, называется анамнезом — когда для установки диагноза снимают показания с родственников и знакомых больного…"
Дворнику было приятно, что он знает такое. Будет о чём рассказать своим знакомым. "Прокручивая" в голове "запись" только что состоявшейся беседы с врачом, он дошёл до перрона, дождался электрички.
В тамбуре из потайного кармана сумки он извлёк четвертинку, быстро сорвал с неё алюминиевую пробку, приложился к горлышку и опорожнил сразу половину.
Вместо закуски закурил сигарету. Ехать предстояло более двух часов. Решив поберечь водку, он скрутил из куска газеты некий род затычки, заткнул бутылку, поместил её в нагрудный внутренний карман куртки, раздвинул двери и вошёл в вагон.
Слева, у стенки с тамбуром, оказалось свободное место. Он сел, извлёк из заднего кармана брюк потёртый блокнот и стал перечитывать свой рассказ, под названием "Повесть о Сером Мыше". В последнее время он увлекался формалистическим направлением модернизма. Ему нравилось нанизывать слова друг на друга так, чтобы смысл сказанного едва улавливался и даже совсем пропадал, а авторские неологизмы и оригинально подобранная их парадигматика расширяла синтагматику, так что произведение росло как бы само из себя. Дочитав "Повесть о Сером Мыше" до конца и сделав несколько удачных поправок, углублявших оттенки, дворник отложил свою работу, чтобы приложиться ещё раз к бутылке.
Настроение заметно поднялось. Он раскрыл блокнот на чистом месте, написал неожиданно пришедшее ему в голову заглавие нового рассказа: "Дед Гондурас" и задумался, о чём такой рассказ мог бы быть…
Губы дворника скривились в улыбке… Почему-то вспомнилась Сашкина история про Дядю Колю — и он стал медленно, аккуратным почерком писать. Чувствовался творческий подъём — вдохновение посетило его — такое бывает не часто… Он писал простым карандашом… Для экономии бумаги не зачёркивал ошибки, а стирал их ластиком… Это несколько тормозило технический процесс, но так он успевал лучше продумывать наперёд то, что рождалось под его "пером"…
Переложив пустую бутылку из кармана куртки в сумку и спрятав блокнот в кармане, дворник покинул поезд. Обойдя вокруг здания Курского вокзала, Бондаренко направился к Садовому Кольцу, чтобы разыскать винный магазин: день был тяжёлый, эмоционально насыщенный, и потому требовал "компенсации". В этом районе он бывал редко и не знал точного расположения его "точек". Тем не менее, вскоре ему удалось найти "одну из них" и занять очередь. Вдохновение прошло, и, возвращаясь к грубой действительности, по естественным законам природы творчества, медленно наступало утомление, усталость и пустота. "Отоварившись", он поспешил войти в метро. Нужно было спешить домой, где его ждала мать, недавно выписавшаяся из больницы и нуждавшаяся в уходе.
Будто какая-то злая сила вселилась в Сашку. Не понимая до конца цели своего предприятия, он теперь искал случая, как бы ему распить бутылку. Ведь сделать это следовало немедленно, поскольку спрятать её было негде.
Сначала он попробовал в постели, укрывшись с головой одеялом. Он уже открыл пробку и даже глотнул немного, но водка пролилась, и он испугался резкого спиртного запаха, который могли почувствовать другие. Поскорее одевшись, он заткнул горлышко пальцем и, держа руку с бутылкой в боковом кармане пижамы, отправился в туалет. К его удаче там никого не было. Он подошёл к умывальнику, заранее открыл воду, чтобы запить, а затем, как настоящий алкоголик, запрокинув бутылку над собою, быстро выпил до дна. Он поставил пустую посудину на пол, под раковину, поскорее стал запивать водой. В этот момент кто-то вошёл в туалет — Саша завинтил кран и, как ни в чём ни бывало, направился к себе в палату.
Прошло изрядно времени, но он не почувствовал никакого пьянения, будто выпил вместо водки простой воды. Только на душе стало как-то скверно, как бывало раньше, на другой день после пьянок. Почему-то припомнилось похмельное утро после ночи, проведённой с Галиной. Он стал вспоминать различные подробности, в результате чего на душе стало ещё мытарней — и как-то вдруг его одухотворённому состоянию пришёл конец…
Мысли перескакивали с одного предмета на другой. Нахлынули воспоминания, одно мучительнее другого. Сашке вспомнилось детство, как он подбрасывал с ребятами кирпичи: кто сможет выше? И один раз бросил так, что кирпич упал прямо на голову татарину Ваське… Да, тому самому, что теперь лежал с ним в одной палате! Из Васькиной головы сразу потекли струйки крови. Парень испугался не меньше других и сам убежал домой за помощью. И Сашка думал, что убил его насмерть. Поэтому он побоялся наказания и не последовал за ним, чтобы как-то помочь, и даже не вернулся к себе домой, где, как полагал, родные должны были узнать о случившемся. Испытывая страх и огромное чувство вины, он куда-то далеко ушёл, забрёл в такие районы города, в которых никогда не бывал, и опомнился только поздно вечером, когда стемнело и он невыносимо устал и проголодался. Вернувшись-таки, домой, к своему удивлению обнаружил, что дома — всё спокойно, и никто ничего не знает…
Через две недели в школе появился пострадавший — с перевязанной головой. Оказалось, что он пролежал в больнице с сотрясением мозга. К Сашке относился по-прежнему, будто бы голову проломил ему вовсе не он, и совсем равнодушно выслушал его извинения. Васька сожалел только о том, что неожиданные "каникулы" кончились, и нужно снова учиться.
"Уж не потому ли он теперь здесь?" — подумал Саша. — "Ведь вполне возможно, он стал таким из-за меня…"
От этих мыслей делалось не по себе. Удивительно было то, что оба они оказались тут, в одной больнице. Считал ли Васька Сашу виновником своего несчастья? Или напротив, только был рад тому, что его комиссовали?