Время дня: ночь
Шрифт:
— Тоже… — подтвердил Сашка. — Сразу поверила им! С первого слова!
— Ах, дура! — Вишневский выругался нецензурно. — Это они обе не иначе как сговорились!
— Да, нет, дядя Лёша! — возразил Сашка, — Я сам её убедил. Я сам всё устроил!
— Если удержусь на своём месте, когда выйду отсюда, то устрою тебя сторожем на хорошем объекте. Денег больших не обещаю, но всё, что смогу, сделаю!
— Спасибо…
— Да, что там… Ты в каком корпусе лежишь?
— Вон, в том… — Саша показал рукой на здание, крайнее справа.
— А я — во втором, сосед, значит твой…
— Странно как-то, что мы здесь встретились, — заметил Саша.
— Да… Мир тесен… — Вишневский докурил, бросил окурок в сторону. — А жизнь сложна… — добавил он.
— А
— А что ещё делать? Куда-то же надо себя девать!
— А мне не нравится. Завтра попрошусь в теплицы. Там тихо…
— Мне там скучно… Я был там уже…
— А мне не бывает скучно…
— Ишь ты!
— Я люблю думать, размышлять. — Саше показалось, что он нашёл собеседника, который его понимает.
— Смотри… Дело твоё… Только ты не очень-то того… — Вишневский покрутил у виска пальцем. — Если что узнаешь от матери обо мне, сообщи… Я каждый день здесь, в тарном цехе.
— Хорошо, дядя Лёша…
— Да не говори тут никому, кто я — тебе… Никогда не знаешь, как и что может обернуться… И сам будь осторожен…
— Да, я это понимаю…
— Ну, пошли работать…
Они вернулись в цех и принялись за работу. Работали до обеда, иногда переглядываясь. Но больше не разговаривали. Саша попрощался с Вишневским, который даже пожал ему руку, и через дождь направился к своему зданию.
Вишневский поглядел ему вслед и неспешно, стараясь не наступать на дождевых червей, оказавшихся на асфальте в большом количестве, пошёл по лужам к другому корпусу больницы.
Сняв мокрую фуфайку и сапоги, на размер большие, чем нужно, и надев больничные тапочки, он, в ожидании обеда, остановился у окна, погрузился взглядом в мокрое от дождя стекло…
Пообедав, он не пошёл, как обычно, снова колотить ящики, сославшись на плохое самочувствие. В своей палате, стоя у окна и глядя на стену противоположного корпуса, где помещался Сашка, он погрузился в воспоминания…
Он вспомнил откровенный рассказ жены после их женитьбы о том, как она была впервые замужем за каким-то научным работником, евреем, который всё время читал политические книги и газетные новости, откуда, якобы, умел извлекать скрытую для обывателя информацию. Вспомнил, как она рассказала ему о том, что вскоре изменила научному работнику из-за того, что он оказался "полу-импатентом", стала любовницей какого-то члена Союза Писателей, "поэта", использовавшего в своей работе кем-то до него состряпанный подстрочник перевода малоизвестных поэтов из далёких советских республик. Он рифмовал подстрочник, получал гонорары, пописывал даже и свои стишки и издавал их отдельными сборниками.
— Но я же не прошу тебя об этом рассказывать! — просил Вишневский. — Я не желаю этого знать!
Но, будто назло ему, в другой раз, жена показала фотографию своего бывшего мужа и другую — бывшего любовника. Вишневский вырвал у неё их из рук, изорвал в клочья, ушёл из дому, хлопнув дверью, так что из-под наличника посыпались куски цемента; вернулся поздно ночью сильно пьяным…
После этого стоило его жене сказать что-либо, связанное с её прошлым, у Алексея что-то болезненно шевелилось внутри и через день-другой он обязательно напивался.
Однажды он нашёл на книжной полке книгу стихов с фамилией бывшего любовника жены — и разорвал её… Жена устроила скандал. Он ушёл в долгий запой. И теперь уже всякий раз начинал пить без повода, сам, не осознавая причин, побуждавших его к этому.
"Почему она хотела всё это помнить", — спрашивал он себя. — "Ведь я зачеркнул в своём сознании всё прошлое… И никогда его не вспоминал… Старался, по крайней мере… А тем более — рассказывать другим! И кому? Близкому человеку: мужу — о любовнике!.. Пусть о прошлом… Но если прошлое для неё живо, значит настоящее — неполноценно. И её воспоминания оскорбляют точно так же, как будто бы она изменила мне в настоящем…"
"Прав Лев Толстой", — продолжал думать Алексей. — "Первый ход делает женщина. Она обрекает на путь страдания и дисгармонии не только себя, но
Да, он готов ей всё простить, но лишь при условии искреннего забвения ею прошлого, над которым он, увы, не властен… И если она любит его или хотя бы уважает, то она должна это понимать и придти к этому добровольно, сама, отнюдь не кидать ему "перчатку": на, мол, посмотри, какая у меня была жизнь и любовь, на которую ты, ничтожество, не способен…"
Дождь уже перестал. Тучи разошлись. Солнце, клонившееся к закату, отсвечивало от корпуса больницы, в котором находился Сашка. Какая-то преждевременная муха тыркалась головою в стекло, потеряв обратную дорогу на свет Божий или, народившись тут, в какой-то тёплой щели, и вовсе не знала выхода в большой мир. Вишневский стал её ловить, высыпав в карман пижамы спички и пытаясь накрыть муху пустым коробком. Вскоре ему это удалось. Он подвинул стул, встал на него, и, дотянувшись до фрамуги, открыл коробок с мухой.
"Глупая", — подумал он, слезая вниз, — "Сама-то, небось, не выберешься отсюда…"
После обеда Сашка, тоже, как и Вишневский, не пошёл работать, а сел у окна писать письмо своему товарищу из радиомастерской Саше Наумову, с которым был более всего дружен и хотел поделиться важными, как он считал, мыслями.
"Здравствуй, Саня!" — писал он. — "Ты, наверное, не знаешь, где я и куда исчез. А я нахожусь в психиатрической больнице! Не буду тебе сейчас объяснять все причины, вследствие которых я — здесь. Будет другое время для этого, когда я отсюда выйду. Хотя не могу тебе точно сказать, когда это будет. Может быть, ты уже уйдёшь в армию. Будет жаль. Но хочу сообщить тебе, пока ты ещё не забрит, важные мысли, пришедшие мне до того, как я лёг в больницу, и те мысли, которые получили у меня здесь развитие… Это не просто мысли. А это — прозрение! Иначе не назовёшь! Вот что я тебе хочу сообщить: существует Бог! То, чему нас обучали в школе — бред и обман! Представь себе сказку — прекрасную и, казалось бы, неосуществимую, такую, как идеал… И вдруг, однажды, ты узнаёшь, что сказка эта — не сказка, а настоящая реальность. Причём ты не просто узнаёшь, а сам оказываешься внутри этой Реальности! То же самое и относительно Бога. Повторяю: Он существует! Я это ощутил так же, как если бы был слепым и однажды, прозрев, увидел Солнце, в существование которого до своего прозрения я мог не верить, будучи просто слепым…
Я жду того времени, Саня, когда выйду отсюда и поделюсь с тобою всеми мыслями, переполняющими меня сейчас. Я жду того времени, чтобы креститься в церкви и узнать всё о Боге, прочитав много разных книг. Одну из них, Библию, я читал не так давно. Ты тоже прочтёшь её и, я не сомневаюсь, почувствуешь то же, что и я.
Без Бога мы живём всё равно что во мраке или тяжёлом сне… Поэтому мы живём неправильно, делаем много ошибок и зла. Ты и я будем жить скоро по-другому. Только ты верь всему, что я тебе пишу. Это главное! И не думай, что я — по-настоящему "crazy". Вспоминаю наше пьянство в Подвале, все безумства, которые мы творили… Надо изменяться, совершенствоваться… Тебе будет трудно, когда ты окажешься в армии… Но вера в Бога тебе поможет и спасёт. Вот почему я спешу поделиться с тобой этими мыслями. Пока ты ещё не забрит!
Начни уже сейчас! Начни с того, чтобы хотя бы не ругаться матом. Это, конечно, трудно в условиях Подвала и армии… Но это важно. Потому что это — начало. Нужно очистить своё сознание от грязи, чтобы оно заполнилось божественным… Кажется, что мне немножко это удалось. Не потому что я — такой. Я ничем не лучше других людей. Но почему-то Бог открылся мне…
Пиши, что ты об этом думаешь. Жду твоего ответа. Тогда поделюсь с тобою ещё многими другими очень важными в нашей жизни соображениями.
До встречи! Саша.
P.S. Читаю Л. Н. Толстого. Оказывается он был религиозным. Перечитай "Войну и Мир". Только ничего не пропускай. Те главы, которые кажутся "скучными", на самом деле — самые главные".