Время дня: ночь
Шрифт:
Следующую от Смердякова кровать, параллельную Сашкиной, занимал тихий мужик среднего неопределённого возраста, который Сашке как-то совсем не запомнился, а далее, параллельно кровати Анатолия — другой "неусидчивый", по имени Коля, тоже среднего возраста, но в отличие от Анатолия — толстый. Он тоже до устали ходил по коридору, затем валился на кровать, но не мог улежать и одной минуты, вскакивал, постанывая от боли в пятках, и опять шёл в коридор. В отличие от своего "партнёра по несчастью", кружку он не держал, и утолял жажду в туалете прямо из водопроводного крана.
На восьмой
Узнав о случившемся, Сашка подумал: "Наверное, парень решил закосить посильнее, а то, видно, не верят. Может, и мне придётся что-нибудь такое выкинуть?.." Он никак не мог поверить, что всё, что парень сделал, было без разумного контроля: "Ведь знал же он, куда надо бежать, чтобы утопиться", — думал Саша. — "Значит заранее запланировал. Если запланировал, то с какой целью? Если, действительно, хотел утопиться, то как он мог рассчитывать, что это получится? Значит, скорее всего, он допускал, что не получится, и потому преследовал целью то, чтобы его перевели к буйным и усугубили диагноз. Значит, недостаточно того, чтобы просто отбыть! Могут сказать, что вылечили — иди в армию! Как бы не промахнуться!.."
После того, как восьмая кровать освободилась, её занял мальчик, лет пятнадцати, тёзка Саши, из Кирова, который страдал тяжёлой депрессией, "кочевал" из палаты в палату уже около года. Мальчишка часто жаловался, что ничего не хочет и ни в чём не видит никакого смысла; показывал Сашке шрамы, оставшиеся после попытки перерезать себе вены.
"Неужели тоже косит?" — думал Саша. — "А может быть я только думаю, что хочу закосить, но на самом деле — такой же, как они, больной? Больной — на самом деле!?" Но Саша отгонял эту мысль, обессмысливавшую всякое существование, и думал: "Если он действительно считает себя больным, то как же он не найдёт силы в разуме, чтобы сказать себе: Нет, я-то знаю, что я — не болен! Пусть все думают наоборот… Но только не я! Дайте мне только время!.."
И Саша ловил себя на мысли, что думает за мальчика по-своему. И всё никак не мог понять того, как можно считать себя по-настоящему больным и согласиться с этим внутренне. И даже если бы человек был болен на самом деле, то его последний шанс — это отрицать свою болезнь хотя бы внутренне, не соглашаться с этим фактом ни при каком условии, ни при каких кажущихся доказательствах: как приходящих со стороны, так и от собственных чувств, эмоций и мыслей.
И Саша пришёл к новому умозаключению. Подобно тому, как он поклялся себе ни при каких обстоятельствах не проговориться о цели своего пребывания в больнице, точно так же — никогда и ни при каких обстоятельствах — не признавать себя психически больным — даже перед самим собою.
Как-то раз Саша из Кирова
— А зачем ты их копишь? — поинтересовался Сашка.
— Надо… Так… На всякий случай, — ушёл от вопроса его тёзка.
"Неужели и этот "овощ" — тоже стукач?" — недоумевал Сашка. — " Хочет войти в доверие, выполняя инструкцию врачей? Или сам делает ход конём наперёд, полагая, что я — стукач? Или всё — как есть — безо всяких домыслов? То есть — настоящий псих? Но такое не может быть! Почему не может? Ведь я не где-нибудь, а как раз в психбольнице! А раз так, то кто же я?!"
И снова подкатывало сомнение: не болен ли он тоже на самом деле, "натуральным образом"?
Несмотря на то, что Саша из Кирова находился в больнице давно, выходило, что ему ничего не помогало, даже сногсшибательные лекарства, которыми тут всех усиленно травили.
Бедный парень, оставался и после Сашкиной выписки, неизвестно сколько времени, обезличенное несчастное существо, подобное белесому растению, с трудом пробивающемуся к жизни из-под наваленного над ним мусора.
"Сколько, наверное, таких несчастных повсюду!" — думал Сашка. — "И ведь не одна сука, врач, не скажет: "Не верь никому! Ты здоров, мальчик! Ты ещё так юн, чтобы заболеть. Уходи отсюда поскорее прочь и живи! "Юноша, тебе говорю, встань!"
Сашке хотелось поделиться этими мыслями с несчастным подростком. Но только он пробовал говорить, тот начинал ныть, что он болен. Он не понимал, да если и понимал, то не верил тому, что бы ему ни говорили…
Ведь кто — он такой, Сашка? Разве не такой же, как он, больной? А врачи-то — врачи! Все до одного говорят: "Надо лечиться, детка. А то как бы не было хуже!"
"Ах, как жалко себя! Что же это за жизнь такая! И ведь раньше всё было не так… Никогда не думал, что буду психом"…
Эта мысль возникала незаметно, и теперь она возникала и у самого Сашки и повергала в отчаяние…
Так ныл мальчик, не слушая Сашку, продолжая будто бы свою тоскливую песню, переходящую от всякой мысли или слова в ропот и жалобу. А Сашка думал: "Вот, ведь, сволочи! Гореть им в огне! Изуродовали! Сделали из ребёнка идиота и ещё хотят использовать, чтобы выведывать чужие секреты!"
И как бы читая его мысли, мальчик, переставал скулить, и вдруг спрашивал: — А ты хочешь в армию? — И не получая от Сашки никакого ответа, продолжая свою "песню", добавлял: — А я, вот, ничего не хочу… Ни в армию, ни домой… А ты?
Сашка молчал… Смотрел на мальчика…
— Ничего… Ты младше меня… У тебя ещё всё впереди… Ты выздоровишь! Выписывайся отсюда! Вот увидишь, всё будет хорошо… Это так всегда бывает, что кажется, будто ничего никогда не будет… И поэтому ничего не хочется… А потом всё меняется. И снова хочешь! И полюбишь ты обязательно кого-нибудь… И тебя полюбят… Только не унывай!