Врата «Грейвз»
Шрифт:
– Но ведь и у некоторых других его пациентов были провалы в памяти? – спросил Конан Дойл.
Она медленно кивнула, словно ее мысли были очень далеко.
– Да, – сказала она тихо, – но только у тех, о которых он писал в своем личном дневнике, вот почему мне так хотелось его прочитать. Я начала пытаться, как только представлялась возможность. Все, что я узнала: он делал записи и в те дни, когда мы с ним работали и он меня гипнотизировал, и в те, когда у меня случались провалы.
– Но ведь они прекратились, вы сказали? – спросила Адриана.
–
– А как вы думаете, он продолжал записывать о вас? – спросил я.
– Нет, не думаю. Во всяком случае, не в личном дневнике. То, о чем он писал, должно быть, имело отношение к гипнозу, а не… к другому. Я почувствовала облегчение. Я обычно доверяла ему, понимаете ли, но мужчины иногда бывают такими детьми. Никогда не знаешь, чем им придет в голову похвастаться. Об этом-то я и беспокоилась. Что, если дневник кто-то сумеет прочитать? Но теперь я уверена, что его никто никогда не прочитает, – добавила она, кивнув.
– А дневник у вас, Алиса? – мягко спросила Адриана.
Глаза маленькой женщины вспыхнули, и она отрезала:
– Конечно нет! – Потом она слегка расслабилась и добавила: – Он принадлежит Бернарду. Очень жаль, что он не закончил того, что изучал, и не опубликовал его. Я уверена, это было бы блестяще – с медицинской точки зрения. Но теперь ни у кого нет права видеть его.
– И вы не желаете, чтобы кто-то попытался его найти? – сказала Адриана. – Я думаю, что на вашем месте я бы уничтожила его.
Алиса долго смотрела на Адриану.
– А я не уничтожила. Нельзя уничтожить вещь, которая так много значила для небезразличного вам человека. Этот дневник со всеми своими секретами был для Бернарда всем. Я просто не могла его уничтожить. Он принадлежал Бернарду, да упокоится он с миром. И что бы он ни написал там обо мне или любой другой женщине, никто не должен был прочитать его, чтобы и я могла обрести покой.
– Другие женщины? – сказала Адриана. – Вы подозревали Бернарда в связи с другими женщинами? – Она спрашивала тоном, в котором звучало дружеское участие, и совсем отвернулась от меня и Дойла. Это ее небольшое движение должно было исключить нас из разговора, чтобы, как я предположил, вызвать откровенность Алисы в столь деликатном вопросе. Я откинулся назад, чтобы видеть глаза мисс Таппер за плечом Адрианы.
Она нахмурилась:
– Некоторые его пациентки были молоды и красивы. Я знала, что он мог загипнотизировать некоторых из них. У некоторых бывали провалы в памяти. Мы говорили об этом: я обвиняла его в том, что он пользуется их положением, но он всегда такое отрицал. – Она помедлила, обдумывая, продолжать ли. Адриана ободряюще подалась к ней, и Алиса продолжила: – Я была уверена, что он злоупотреблял их положением.
– Я хорошо знаю немецкий, – сказал я, наклоняясь над плечом Адрианы. Она снова подвинулась, впуская меня в разговор. – Я уверен, что смог бы показать, каким он был новатором, если бы сумел расшифровать записи.
Лицо Алисы приобрело чопорное выражение.
– Я не уверена, что хотела бы, чтобы его читал мужчина, даже если бы дневник был доступен. Но его нет. Они обыскали всю «Мортон Грейвз», но никогда его не найдут.
– Но, возможно, с вашей помощью мы могли бы поискать… – попытался Конан Дойл.
Она резко сменила тему:
– Вы ведь знаете о деньгах, завещанных им? Я получила не так уж много, но руководство больницы рассердилось даже из-за этого. Доктор Доддс знал, что не которые документы доктора Гассмана пропали, и он перевернул все здание в поисках чего-нибудь, что могло бы принести больнице выгоду. Они ходили к Бернарду и обыскали его домашнюю лабораторию. Пустая трата времени. Через какое-то время они сдались. Я отошла от дел и уехала. После смерти Бернарда я посетила больницу только несколько раз: там для меня ничего не осталось.
Адриана сказала:
– Можно спросить вас о провалах в памяти, Алиса? Я разговаривала с Уильямом Таунби. Он тоже через них прошел. Иногда он приходил в сознание и совершенно не помнил, как попал в то место, где находился. А с вами бывало нечто похожее?
– Иногда я просыпалась в крыле пациентов – в каком-то месте, куда должна была пойти, но не помнила, как вышла из кабинета. Однажды я была у Бернарда дома. Мы разговаривали, а потом я очнулась на улице. Десять – пятнадцать минут совершенно исчезли. Я испугалась. Бернард говорил, что это пустяки, но я заставила его это прекратить.
– Вы заставили его это прекратить? – уточнила Адриана. – А как он это делал, Алиса?
– Не спрашивайте меня как, я просто знала. Я велела ему прекратить, и он прекратил. И я уверена, что с остальными он тоже это делал.
– А что, по-вашему, это было? – спросил я.
– Однажды он при мне проговорил – в какой-то рассеянности, словно меня там не было: «Богом клянусь, Месмер был прав!» Вы знаете о Месмере? – спросила она.
Я кивнул.
– Гипнотизер, работал довольно давно и был скорее артистом, чем врачом.
– Боже мой! «Месмер был прав!» Это фантастика! – Конан Дойл широко улыбался.
– Мне пришлось навести о нем справки, – продолжала она. – Месмер говорил, что гипнотизер овладевает умом того, кого гипнотизирует. Я полагаю, что Бернард это и делал. По крайней мере он так думал. Видимо, он заставлял меня выходить из кабинета и идти в другую часть больницы, чтобы проверить, удастся ли ему это.