Враг под покрывалом

Берджесс Энтони

– Я ищу Хардмана, – объяснил Краббе. – Кажется, никто не знает, где он.

– Хардман, – сказал хаджа Зейнал Абидин, – мой крестник. Хардман на время уехал. Отправился в паломничество. Он свет увидел.

– Вы хотите сказать, он отправился в Мекку?

– Куда еще можно совершать паломничество? Говорю вам, невежество погубит все надежды на свете.

– Он один поехал?

Хаджа Зейнал Абидин громко рассмеялся, показав бесчисленные зубы и красный язычок.

– Хотел ехать один, да жена не пустила. Сказала, имеет такое же право, как он, стать хаджой, вдобавок за свои деньги. Она правду сказала, по Хардмана жалко. Арабские женщины лучшие в мире, единственные, кто возбуждает в мужчине хоть какой-нибудь аппетит. Хоть какой-нибудь аппетит. – И с аппетитом взглянул на жену, которая тайком жеманно

улыбалась Краббе. – Так что, понимаете, – продолжал хаджа Зейнал Абидин, – Хардман вернется хаджой. Вроде меня, хаджой. Только совсем младшим хаджой. А я тут самый старший хаджа. Я… – помедлил, прежде чем вымолвить mot juste, [62] – прототип хаджи. Знаете такое слово – прототип? Я своему боссу его сегодня сказал, а он смысла не понял. Только подумать, что я говорю на языке белых лучше белого. – Он хрипло и долго смеялся, по-прежнему с аппетитом в глазах. Краббе решил, что пора уходить. Хаджа Хардман. Ну-ну…

62

Верное слово (фр.).

19

14 июня

Я должен с кем-то или с чем-то поговорить. Поговорю с бумагой, чего не делал со школьных времен. Это будет дневник Паломничества. Она, спящая на узкой койке, считает местом назначения Мекку. Если речь идет обо мне, ошибается. Я еду домой. Рафлс меня вспомнил, – и правда, кто, когда-либо знавший меня, сможет забыть лицо, которое я сейчас вижу, мимолетно взглянув в зеркало на туалетном столике? Лицо очень белого человека, которого солнце не принимает. Хотя вот эти шрамы – новые стигматы, Рафлс их еще не видел. Я бы сказал, евреи очень деликатны. Он знает, что я был летчиком. Обещал дать самолет, если я возьму с собой домой небольшой груз. Я не стал расспрашивать о характере груза. Он сказал, что один человек, который сейчас в отпуске, перегонит самолет обратно. Все это кажется вполне разумным.

Она перевернулась во сне, издав одно грубое малайское слово, которого я не знаю и знать не желаю. В иллюминаторе блестит Индийский океан, весь грохочущий пароход погружен в дневной сон в Индийском океане. Не то что паломнические корабли лорда Джима, [63] масса рук, ног, храпящих ртов, страница за страницей, широкая сеть, полная рыбы, оторванных ножек крабов и щупальцев, движущихся во сне к Мекке.

Краббе должен был помочь. Мог помочь. Только когда я окажусь на твердой английской земле, завернусь в свой собственный халат, вернусь в мир, который никогда не следовало покидать, только тогда подумаю о прощении. А как быть с Церковью? Ну, посмотрим. Собственно, Жорж – не светоч мудрости; готов душу продать, чтоб вернуться в Китай. Бедный Жорж. А обо мне кто скажет: «Бедный Руперт»? Руперт Шикарный, Принц Руперт, Рыцарь Руперт. Перестань себя жалеть, черт возьми.

63

Лорд Джим – герой одноименного романа Джозефа Конрада (1857–1924), посвятивший всю жизнь искуплению своей вины, поддерживая мир и порядок в далекой малайской деревне.

Норма мало ест. Сильно страдает от морской болезни. Мне всегда жалко тех, кого тошнит. Когда я к ней чувствую жалость, она может легко превратиться в некий тип любви. Интересно, почему она такая? Не жаждет ни меня, ни какого-либо другого мужчину. Может быть, если б у нее родился ребенок, все было бы иначе. А теперь слишком поздно. Женщины на Востоке охотно отождествляют себя со своей биологической функцией. Поэтому они женщины до мозга костей. Обособленность – крупнейшее наше западное преступление. Норма стала бы Великой Землей-Матерью. Ее разочарованные слезы над миром с жадными когтями, над мужским миром. Скоро пора пить чай.

16 июля

Пароход голландский. Кажется, я единственный белый пилигрим, и, видно, почти все пассажиры-азиаты принимают меня за члена команды, вечно несущего вахту. Сегодня утром один индонезиец обратился ко мне по-голландски.

За меня ответила Норма из своего обвисшего палубного шезлонга. В итоге завязался восторженный диалог по поводу ее первого мужа, Виллема, которого она теперь ценит после всех его пакостей, пьянства, измен. Теперь она на меня возлагает большие надежды и честно признается, что вряд ли когда-нибудь позвала бы мужчин с топорами. Достаточно того, что я осознал свои прегрешения и раскаялся. Боже, прости кающегося грешника. Она представляет, как мы оба возносимся на небеса, рука об руку, в сияющих одеждах паломников. Потом предложила на время вернуться в каюту, но я сказал, неважно себя чувствую.

И действительно. Вчера вечером играл в карты и тайком пил джин с главным инженером, корабельным врачом и ресторатором в каюте метрдотеля. Норма верит, будто я удалялся читать Коран.

17 июня

Коломбо; еще несколько паломников. Норма вставать не хочет. Я с какой-то чрезмерной чувствительностью подумал, когда катер во влажной, похожей на северную, морской атмосфере повез к туманному острову нескольких пассажиров, любителей осматривать достопримечательности, что при желании мог бы сейчас бежать. Но слишком далеко не ушел бы. Она непременно внезапно возникла бы, за ухо притащила меня назад, закатив очередную особую сцену, величественную и чрезмерно воинственную. В Джидде надо быть весьма осторожным.

В судовой библиотеке почти все книги голландские. Поэтому я, как ни странно, читаю, к огромному удовольствию Нормы, английский перевод Корана. Интересно, как мог ислам получить такое распространение при всей этой повторяющейся мешанине банальностей, излагающих столь самоочевидную теологию и столь ребяческую этику. А потом вспомнил, что официально я мусульманин. Нет, даже мусульманин-паломник.

Днем на борт доставили почту. Мне письмо. Рафлс действительно хороший парень. Говорит, дело надо сделать в полночь, рассказывает, как добраться из Мекки до Джидды и где искать его или служащего у него араба. Он знает одного человека, который довольно дешево увезет меня приблизительно за шестьдесят миль. Как ни странно, это пилигрим-малаец, решивший остаться в Мекке, зарабатывая достаточно денег в кашляющем такси от Священного Города до порта.

18 июня

Норму снова тошнит нынче утром, хотя море спокойное. Я пишу сейчас пьяный, выпив бутылку «Болса» со вторым помощником в его гнусной каюте, оклеенной рекламой бюстгальтеров. Я бы сказал, нехорошо для паломнического судна. Говорю ему, что добрый мусульманин не потерпит таких фотографий на святом пароходе. Он говорит, к чертям, еще «Болса». «Боле» служил паролем. Рассказывал, что одна девчонка в Хуле обожает англичан, чертовых дураков. Днем я отключился на нижней койке; она спит на верхней. Ха-ха.

20 июня

Признавая, что жизненная проблема заключается в цельности, кто нам скажет, как этого добиться, и что мы имеем в виду, говоря об абсолютно цельном человеке? Если мы имеем в виду гармоничного человека, знающего, чего он хочет, я назову его слабоумным, который курит трубку со смешком, ассоциирующимся у меня только с глупостью или с безумием. Нет, я назвал бы поистине цельной смерть, ибо тогда уже нет перемен и ты не зависишь от изменяющегося по отношению к тебе мира. Я остался таким, каков есть, тощим белым обломком крушения, вступив в брак, который все больше и больше становится фантастическим по пути к Адену, почти раю, с перспективой предложить уютному западному миру сказку «Тысячи и одной ночи», которую он прочтет в подземке в вечерней газете. Доктор человек хороший. У него в каюте бутылка шерри-бренди, нынче вечером он читал мне Роберта Геррика, [64] которого любит. За что ему любить Роберта Геррика? Я имею в виду, что в сладострастной лирике девонширского пастора может нравиться жирному флегматичному медику из Хилверсама? А еще рассуждают о цельности! Тьфу!

64

Геррик Роберт (1591–1674) – английский поэт и священник.