Враг под покрывалом

Берджесс Энтони

– Две тысячи? Большие деньги. Ты не пробовал к городским ростовщикам обращаться?

– Боюсь, – признался Хардман. – Все об этом узнают. И она узнает.

– Деньги большие.

– Ты ведь можешь, Виктор. Я к тебе одному могу обратиться. Одному тебе верю.

Краббе лег, сложил на груди руки, точно покойник, уставился в затянутый паутиной потолок.

– Не так уж ты мне веришь. Не больше, чем я тебе.

– Ох, со всем этим покончено. Но пойми, я должен добраться до дома. У тебя есть деньги, я знаю. Ты мне рассказывал.

– Да?

– Да. Про долю от выигрыша в лотерею. Сам рассказывал. Друг твой выиграл главный

приз и отдал тебе часть.

– Нэбби Адамс. Он теперь в Бомбее. Все мы уезжаем. Все покидаем Малайю. Мы ей больше не нужны.

– Слушай, Виктор, ради нашего прошлого. Деньги будут целы, как в байке. Все получишь обратно. С процентами, если желаешь.

– У меня нет денег. Я их отдал Фенелле. Они принадлежали ей точно так же, как мне.

– Все? – спросил Хардман.

– Все. Мне много денег не нужно. – Краббе так и лежал, медленно следя глазами за ищущим полетом осы, лежал на спине, со сложенными на груди руками.

– Ладно, – надулся Хардман, – если не хочешь помочь…

– Не могу, старина. Хотел бы, но не могу. Просто не могу, и все. Выпей еще джина.

– Я пока и не пил ничего. Как можно еще выпить?

– Да. Вроде Алисы. [59] Где ты, Алиса? – Краббе повернулся на бок, отвернувшись от Хардмана.

59

Хардман почти дословно повторяет ответ героини «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла на предложение выпить еще чаю.

– Ты пьян, Виктор?

– Не пьян. Мне просто погано. Просто не совсем хорошо. Заходи ко мне. В любое время. Всегда рад повидать старого друга. – На двух последних словах голос его угас.

В два часа пополудни в доме вновь стихло, деловито бегали пауки, жаба все так же прыгала по комнате, оса по-прежнему искала место для постройки гнезда, Краббе лежал, не спал, думал: «Неужели я в самом деле такая свинья? Есть деньги со страховки, делать с ними нечего. Это был бы дружеский поступок».

Он неловко приподнялся в поисках сигареты, думая: «Постелил себе постель, пускай там и лежит. Кстати, вспомнил, надо постель постелить. Лучше встать». Но остался лежать, слыша, как часы жизнерадостно маршируют к трем часам, к четырем, а вставать незачем.

К вечеру вернулся Хардман в праведном негодовании. Часть дня он провел в столовой полевых войск, прячась от острого взора ислама, мрачно попивая пиво. Встретился там с инчи Мат бен Анджином, который тоже прятался от острого взора ислама, не столь мрачно попивал пиво. Последний проинформировал Хардмана, что в офисе Краббе ждет чек па две тысячи долларов, на сумму страховки автомобиля, а Краббе до сих пор не позаботился за ним зайти.

Хардман ворвался в темный дом, повключал везде свет, ошеломив разбежавшихся по степам чичаков. Пошел в спальню, зажмурился от резкого потока света, открывавшего взору смятое постельное белье, разбросанные книги, бумаги, скачущих жаб, Краббе с широко открытыми глазами, с потемневшей щетиной, с еще больше растрепанными волосами.

– Какого черта?

– Ты когда-нибудь вставать собираешься? Давай поднимайся.

– Буду лежать, если захочу.

– Ты мне соврал.

– Что ты хочешь сказать – соврал?

– У тебя есть две тысячи долларов. Знаю. Страховка за машину. Мне сегодня сказали.

– Какое тебе до этого дело?

– Одолжи

мне. Черт возьми, ты сказал, дал бы, если бы мог.

– Значит, ты будешь кругом со свистом раскатывать в огромном «ягуаре», а я пешком, что ли, должен ходить? Проклятье, старик, мне надо новую машину купить.

– Можешь взять напрокат, можешь ездить на рикшах. В любом случае, кажется, ты не очень стремишься куда-то попасть. Валяешься целый день.

– Это мое дело.

Хардман сел на кровать и сказал:

– Боюсь домой ехать.

– Ну и хорошо. Тогда тебе не нужны две тысячи долларов.

– Нет, нет, к ней боюсь ехать, в ее дом.

– «Дом» – двусмысленное понятие. Фенелла всегда говорила. Хочешь, тут ночуй.

– Ты чего-нибудь ел?

– Нет.

Но вскоре пришел Толбот и гарантировал, что никто с голоду не умрет. Он доставил в спальню скудный запас из буфета – сыр в банках, сардины, колбаски ассорти, концентрат куриного бульона «Брэнд», зачерствевший батон, банку мясной подливки, холодную баранью ногу, соус «Эйч-Пи» и солонку.

– Что с вашим поваром? – спросил Толбот, жуя, подбирая крошки хлеба.

– Мне больше повар не нужен.

– Где ваша ама?

– Ленивая сучка.

Позже вечером прибыл констебль полиции Картар Сингх в сопровождении двух друзей-сикхов. Краббе заявил, что больше не нуждается в полицейской охране, охранять больше нечего. Картар Сингх сказал, если сахиб не возражает, он по-прежнему будет его охранять, теперь с помощью своего друга Тейя Сингха, который потерял место ночного сторожа и вполне может спать здесь, как и в любом другом месте. Если сахиб не возражает против таких его слов, местечко теплое, и он будет очень признателен, если сахиб не станет сообщать начальнику полицейского округа, что в охране больше не нуждается. Мохиндер Сингх мрачно сидел, мысленно видя, как истекает кровь его жизни по мере ухудшения магазинной торговли, пока бенгальцы, тамилы и китайцы заключают жирные сделки, а в магазин Мохиндер Сингха ни один человек не заходит.

Вокруг постели Виктора Краббе пили пиво, ели сыр, послали еще за пивом. В конце концов Хардман лег на другую кровать и сказал Краббе:

– Виктор, подумай. Подумай, что это для меня значит. Я все тебе верну, до последнего цента.

Краббе прикинулся спящим.

18

Его поджаривали на медленном огне, барбекю из человечины. Джаганатан следил, как его поворачивают и поливают жиром, часто приговаривая: «Хорошие люди. Вы люди хорошие, я хороший. Все мы хорошие». Толбот сбрызгивал жиром костлявую тушу, выражал озабоченность, наконец, привел доктора, который издавал приятный запах спирта и рассуждал о гипертермии неизвестного происхождения. Слово «гипертермия» стало вертеться, подпрыгивать, точно снежный ком, катящийся с горы, и разбилось о черное зимнее дерево, обнажив каменную сердцевину, которая означала «огонь». Это, кроме того, означало, что она сунула в духовку кастрюлю на медленную готовку, пока они отправляются слушать скрипача, исполнявшего сонату Цезаря Франка. Она оживленно рассуждала о каноне в последнем такте, о циклической форме, критиковала неизбежную для неоклассицизма романтическую слащавость. Толбот заинтересовался слащавостью, процитировав пассаж из «Петра-Пахаря» о слащавости небес. И черпал ее ложкой в ожидании, когда из духовки вытащат гипертермическую миску. В миске лежал печеный краб.