Враг под покрывалом
Шрифт:
Он опять ничего не сказал.
– Даже не надо чувствовать себя виноватым за пустую трату времени. Мы с тобой оба впустую потратили время. Причем ты, по-моему, больше страдал.
Краббе монотонно проговорил:
– Чего ты от меня хочешь?
– Свяжись с федеральными властями. Пусть отправят меня самолетом домой. Я имею па это право. По-моему, приблизительно за неделю управишься.
– Что будешь делать в Англии?
– О, кое-что найдется. Первым делом вернусь на Мейда-Вейл. [58] Дядя будет рад
58
Мейда-Вейл – улица в северо-западной части Лондона.
– До чего ты хладнокровная.
– Я? Ох, вряд ли. Просто хочу возместить потраченное время, и все. – Она с улыбкой пожала ему руку. – Развеселись, дорогой. Знаешь, все к лучшему.
Краббе узнал пронзившее его ощущение, болезненное возвращение к жизни после судороги, и с изумлением обнаружил, что его можно назвать облегчением.
– Ну, – сказала она, – а теперь нам лучше дернуться. Дел еще много, чем раньше я начну, тем лучше.
Они плелись назад по песку к поджидавшему рикше, разбудили храпевшего возницу. Сидели на узком двойном сиденье, как прежде, давно, как любовники; он положил руку на спинку сиденья, тела их прижимались друг к другу. Получив плату у дома, рикша недоверчиво вытаращился па единственную купюру. Пять долларов! Целую неделю выходной. Денег у белых безусловно больше, чем ума.
17
– Но я тебе говорю, – устало сказал Хардман, – в десятый раз говорю тебе, это клиентка.
Чи Норма прошлась вдоль гостиной, резко развернулась в конце сцены и продолжила обвинения. Многие ей сообщали, говорила она, не только малайцы, что эта самая китаянка заходит к нему в контору, бесстыдно одетая, в чопгсаме с провокационно высоким разрезом, проводит с ним там взаперти целый час. Кое-кто говорит, полтора, другие – час с четвертью, третьи – час пять минут. Час – время долгое, многое может случиться за час, на юридическое дело час не потратишь.
– Дело сложное, – возразил Хардман. – Насчет автомобильной аварии. Надо много времени, чтобы вникнуть в детали.
Поверит она, когда у кошки рога вырастут.
– Руперет, – проворковала чи Норма, – Руперет, ты должен быть очень-очень осторожным. Я надеялась, ты окажешься не таким, как Два прежних. А ты пьешь, и встречаешься с другими женщинами, и поносишь имя Пророка в клубе для белых мужчин.
– Нет. На других женщин даже не смотрю. – И правда. На Норму уходил полный рабочий день. – И пи слова не сказал про Пророка.
– Ты сказал, что Пророк не умел ни читать, ни писать.
– Но он и возможности не имел научиться. Все знают.
– Кади и муфтии про тебя слышат и тоже говорят, ты плохой мусульманин. Как я, по-твоему, после этого выгляжу в глазах города? – В ясных глазах ее отразился свет, они сверкнули серебром. – Ты меня дурочкой выставляешь. Я не позволю.
– Ох, надоело мне, я устал слушать про эти чертовы топоры. Что, здешним людям не о чем больше думать, кроме топоров, топоров, топоров? – Тон повышался при повторении: – Капак, капак, капак.
– Руперет, я не позволю на меня кричать. Ты все время кричишь.
– Я не кричу, – крикнул Хардман.
– Потому что я добрая, все прощаю, ты все время стараешься этим воспользоваться.
– Слушай, – сказал Хардман, вставая со стула, – я ухожу.
– О нет, не уйдешь. – Встала, сложив руки, у открытой двери, спиной к резкому дневному свету, грубой зелени. – Твоя контора сегодня закрыта. Не хочу, чтобы ты ходил к белым беспутным друзьям, прятался у них за закрытой дверью, выпивкой осквернял постный месяц. Ты останешься здесь со мной.
– Нет у меня белых друзей, – сердито бросил он, – беспутных или каких-то других. Ты об этом позаботилась. Избавилась от моего лучшего друга, добилась его высылки. За одну попытку помочь умирающему. А еще говоришь про терпимость ислама. Да ислам…
– Не говори о религии дурно, – спокойно предупредила она, сделав к нему шаг-другой. – Я тебя предупреждаю. А тот самый твой белый друг очень плохой. Христианин. Хотел убить того учителя за принятие Истинной Веры. Заставил какую-то гадость съесть, все тело ядом намазал.
– Ох, ты ничего в этом не понимаешь, – простонал Хардман. – И просто не хочешь понять, никто из вас не хочет. Слушай, я ухожу. Отойди от дверей.
– Не отойду. Не уйдешь.
– Мне не хочется применять силу, – сказал Хардман. – Только лучше пойми, раз навсегда: я намерен жить собственной жизнью. Намерен быть хозяином. Если не отойдешь от этой самой двери, я…
– Что сделаешь?
– Говорю тебе, я ухожу. Не валяй дурака.
Чи Норма оставалась на месте, всем своим великолепным телом противодействуя его хрупкому, слабому, белому. Хардман повернулся, направился к кухне.
– Ты куда это, Руперт?
– В джамбан.
– Нет. Через черный ход думаешь выйти.
Хардман рванул бегом. Скатился по трем каменным ступенькам к большой прохладной кухне, выскочил во двор. Но ворота были заперты, ржавый железный ключ не торчал, как всегда, в скважине. Услыхал позади легкий смех Нормы, сердито оглянулся.
– Господь Вседержитель, я что, в тюрьме?
– Ключ у меня, и от машины тоже.
Хардмаи легко вскочил на мусорный ящик, стоявший у низкой дворовой стены. Влез на стену, приготовился прыгнуть.
– Руперет! Я тебе не позволю дурой меня выставлять! Вернись сейчас же!
Хардман спрыгнул на улицу на глазах у двух разинувших рты малаек-работниц с головами обернутыми посудными полотенцами.
– Бешеный, – сказала одна другой.
– Все они бешеные.
– Руперет!
Хардман добежал до угла, прыгнул в корзинку рикши.
– Мана, туан?
– Куда-нибудь. Нет, постой. В колледж хаджи Али. К дому гуру безар.