Враг под покрывалом
Шрифт:
– Сегодня рано вечером, – сказал он, – приходила рыжая собака, золотоволосая женщина. Много вещей хотела в твоем магазине купить. Комод хотела из камфорного дерева…
– Нет!
– И много ярдов шелка. А еще гребешок. И стаканы, и чайные чашки. А еще матрасы…
– Нет!
Не все было ложью. Насчет гребешка он был прав.
– Может, это предупреждение. Если торгуешь, торгуй. Хозяину магазина нечего шляться, бражничать…
– Почему ты меня не позвал? Знал ведь, где я был…
– А свою лавку бросил бы? В торговле первое правило – всегда будь на месте. Кроме тебя, сикх, на всей этой
Мохиндер Сингх набросился на своего жирного друга, чувствительно ткнув его в брюхо. Старик китаец крякнул от удовольствия.
– Ты являешься совращать меня с пути праведного, соблазняешь деньги тратить из кассы. Как мне преуспеть при этом? Теперь вынуждаешь трудиться, идти домой к белой женщине со всеми вещами, которые она пожелала купить. И платить за такси, за два такси. Ты не истинный друг…
– Не надо меня в живот так толкать. Скажу тебе, люди за меньшее гибли. Если снова осмелишься на такое…
– Нехорошо, – заметил Тейя Сингх, – опять его без предупреждения тыкать. Он такого не ожидал…
– Ты ложный друг. Теперь я погиб. Честь запятнана.
Собиралась небольшая толпа, включая двух работниц-малаек с накрученными на головы полотенцами. Одна сказала другой:
– Поганцы волосатые. Если не пьют, так дерутся.
– Денег больше, чем ума, – сказала ее подруга. – Дерьмо в голове.
– Как у креветки.
– Как у креветки.
Сикхи горячились. Полетели рассерженные слова Вскоре Картар Сингх вскричал:
– Если будешь и дальше меня оскорблять, я полицию позову. – Это слово что-то расшевелило в его тугодумных мозгах. – Полицию. Богом клянусь, я сам – полиция. – И полез в карман за свистком.
– Погиб… Больше того…
– Поступок определенно не дружеский…
– А как поразмыслишь на трезвую голову…
– Если снова осмелишься…
– Кроме того…
Мимо ехали Краббе с Фенеллой по пути на прием в Истане.
– Смотри, – сказала Фенелла, – начинается. Бунты, драки, скандалы. Завтра будут убийства. Ох, поедем домой, Виктор. Давай домой поедем.
– Успокойся, дорогая, – сказал Краббе, – успокойся, пожалуйста.
8
– Слушай, – сказал Краббе с апельсиновым соком в руке, – ничего я не начинал.
– Ох, меня тошнит от тебя. – Энн Толбот выглядела скромно-соблазнительно, как и было задумано, в очень низко вырезанном бутылочно-зеленом вечернем платье, в колье-воротничке из келантанского серебра, с серьгами в виде крошечных острых крисов. Накрашенная, набеленная, нарумяненная, надушенная, опьяняющая, устрашающая, божественная, неотразимая, подобно любой другой представительной женщине в вечернем наряде, особенно здесь, при низкой точке возгорания, под тропической луной, среди пальм, орхидей, гибискуса и коричневых лакированных тел. – Тошнит, тошнит, тошнит.
– Ничего я не начинал, – сказал Краббе, – как тебе хорошо известно. – Он потел в белом смокинге, рубашка потемнела от пота, чувствовал себя тяжелым, вялым, неуклюжим, апельсиновый сок нагревался в руке, пить его уже было нельзя.
– Вопрос не в том, кто начал, – сказала Энн Толбот. – Вопрос в том, что началось. Смотри, –
– Да, – сказал Краббе. – Кадыр и хаджа Зейнал Абидин. Но я не начинал ничего.
В залитом светом конце Большого зала под высокими золотыми лучами сидел на троне султан, Янь Маха Мулья султан Идрис ибн Аль-Марум султан Ясин, с какой-то глуповатой улыбкой, как будто наркотиками накачался по такому случаю, по случаю своего шестьдесят третьего дня рождения. Высоко поднимался дым от сигарет и от золотых подсвечников, расставленных не знающими смущения лакеями в белых ливреях, но пить было нечего, кроме апельсинового сока – официально. В уборных, за ширмами, за пилонами, в садовых кустах, под гогот и хихиканье мелькали бутылки и фляжки; непредусмотрительные новички в штате мрачнели, глядя на веселых старожилов.
Абан, благослови Бог его имя, беседовал с Фенеллой. Он был в малайском вечернем платье, состоявшем из богатой тупики, шаровар, фартука, бархатного сонгкока на гладко причесанной голове хорошей формы. Это был красивый мужчина, в чертах лица которого тонко смешались буги и сиамцы, с черными и густыми в пятьдесят лет волосами; длинные концы роскошных усов подрагивали после недавней аккуратной стрижки. По-английски он говорил хорошо, эффективно пользовался языком, как любым прочим властным инструментом, но не соблазнялся коннотацией его слов. Обучился ему у японца, выпускника какого-то американского университета, и ничто так не подчеркивало независимости Абана от суетливой опеки британской руки, как протяжные гласные с саундтрека и смелые народные идиомы. С Фенеллой он беседовал потому, что решил па досуге ее соблазнить. Вопрос о личной симпатии не стоял: его предки установили традицию получать наследственную власть от златовласого Духа Принцессы, а также при любой возможности освежать фамильную кровь путем совокупления со светловолосой женщиной. И теперь он пытался назначить ей предварительное свидание – ленч в Истаие – на священном языке кино.
– Вы просто прелесть. Хорошенькая, прямо картинка. Наверно, все так говорят.
– Ну, что вы… – Фенелла хорошо смотрелась в черном, с кожей, слабо тронутой солнцем, с тугими кудрями богатого золотистого цвета над крошечными ушами.
– По-моему, мы поладим. Можно где-нибудь встретиться, поболтать. Подольше поболтать, получше друг друга узнать.
– Мой муж…
– Кажется, я не имел удовольствия с ним познакомиться. Хотя так понимаю, что он очень милый. Мне говорили, в колледже проделал по-настоящему отличную работу.
– Я имею в виду, не хочу никого обижать, и вообще…
– По-моему, он поймет. Не обидится, и вообще. Как насчет ленча завтра?
Руперт Хардман стыдливо шмыгал в сонгкоке. Жена его, великолепная в плотно облегающем европейском платье, потребовала надеть это свидетельство обращения, и он нехотя уступил после ссоры, впервые, пожалуй, увидев потенциальную горячность ее нрава. В овальной черной шапочке чувствовал себя глупо, и хотел раздобыть у Абдул Кадыра выпивку покрепче. Хаджа Зейнал Абидин приветствовал Хардмана громким хриплым хохотом, демонстрируя красное горло и массу зубов.