Враг под покрывалом
Шрифт:
– Шах и мат.
– Да. Король умер.
– Почему плохо играешь сегодня?
– Не знаю. Будет время научиться. Много времени.
10
– Скажи, – сказал Краббе, – я, по-твоему, толстый?
Москиты нынче сильно кусались – весь вечер приходилось шлепать по коленкам, – в стаканах с виски плавали крылышки летучих муравьев.
Хардман светлыми глазами внимательно исследовал линию подбородка и талию.
– В точном смысле не толстый. Я бы сказал, слегка
– О да. Запросто.
– М-м-м.
Фенелла легла рано, капризничала, была не в форме. Все говорят, здешний климат не для белой женщины.
– Откуда внезапное беспокойство насчет ожирения? – полюбопытствовал Хардман.
– Да просто что-то Фенелла заметила. Говорит, будто я думаю лишь о своем жирном брюхе, о ней ни черта не забочусь, превращаюсь в свиноподобного и толстокожего хама. Ну, ты мужчина женатый, знаешь подобные вещи.
– Я такого от Нормы не слышу. Так мне кажется, по крайней мере. Иногда она слишком быстро для меня говорит.
– Еще виски?
– Спасибо.
В кампонге били барабаны, на свадьбе или на похоронах. На кухне А-Винь перемывал многочисленные тарелки, распевал бесконечную однозвучную песню. Трехсложно стрекотали цикады – тикити-тикити; большой жук неуклюже шумно бился в стену.
– Ты действительно не возражаешь, что я пригласил сюда Жоржа?
– Очень рад. Впрочем, боюсь, мой французский уж не тот, что прежде.
– Не разжирел.
– Нет. – Краббе выпил на мгновение мрачно задумался и сообщил: – У нас небольшие проблемы. Она явно поступила дьявольски глупо, согласившись на ленч в Истане. Я ее не пустил. И по-моему, правильно сделал.
– О да, ты сделал правильно.
– А она потом говорит, у нее никаких развлечений, торчит тут без дела среди немытых крестьян.
– Они очень чистые.
– Так я ей и сказал. Как бы там ни было, тогда она меня начала обвинять, мол, я шляюсь с женщинами, пока она обязана послушно сидеть дома без всяких развлечений.
– Почему во множественном числе?
– Что во множественном? А. Кое-что было в Куала-Ханту. С тех пор я – образец супружеской верности.
– Угу, – усмехнулся Хардман. – Я заметил.
– Слушай, меня слегка беспокоит этот самый Абан. Прислал за ней к ленчу машину, которую я с чертовским трудом отправил обратно. Мем, говорю, поехать не может, у нее лихорадка. Очень странно, что она сегодня из-за этого разозлилась.
– Ох уж эти мушки песчаные. И тут у тебя безусловно добрый выводок москитов. – Хардман шлепнул себя по шее. – Еще одним меньше.
– Никак не мог заставить шофера уехать. Так целый день и стоял бы, не дай я ему пять долларов. А он вручил мне вот это.
Хардман открыл большой конверт с гербом и медленно про себя перевел:
«С приветом
Абан с милостивой благосклонностью извещает о желании включить в свою коллекцию ваш автомобиль, известный как чудо и гордость западного мира. За него будет выдано справедливое вознаграждение. Будьте добры доставить машину при первой возможности вместе с соответствующими документами, необходимыми для официального оформления передачи права собственности, согласно действующим предписаниям.
Истана, Кенчинг,
12-го дня месяца Шабан, в год Хиджры 1374-й».
– Чего им от нас надо? – сказал Краббе. – Заставляют работать до смерти и вдобавок требуют наших жен и имущества. Что говорит закон?
– Насчет ленча с твоей женой? Дело исключительно твое, конечно. Или ее. Она, разумеется, знает, что произойдет?
– Я ей объяснил. Но все женщины утверждают, будто сами могут за себя постоять. Говорит, у него глаза хорошие, он ничего плохого не сделает.
– Да. Относительно машины дело опять же твое. Он просто тебе предлагает продать ему машину.
– Нет. Он мне приказывает ее продать. И ничего не сказано о реальной цене.
– Сказано «справедливое вознаграждение». Это предположительно означает цену, которую дал бы тебе за нее любой авторитетный гараж. Денег, конечно, придется обождать.
– Долго?
– Бесконечно.
– А если я откажусь продавать?
– Найдут какой-нибудь предлог и выдворят из штата.
– Ясно. – Оба выпили виски. Насекомые под грубый бас барабанов весело, индифферентно занимались своими делами. А-Винь расставил последние тарелки и с песней пошел в собственные загадочные покои. На веранду взобрался старик малаец, приветствовал Краббе беззубым приветствием:
– Табек! –потом скорчился в темном углу, жуя твердыми деснами кусок сиреха.
– Жизнь, – сказал Краббе, – мягко говоря, тяжелая.
– О да.
– И ничего нельзя сделать?
– Не позволяй ему застать твою жену одну. Он воспользуется правом сеньора, не церемонясь, как орангутанг.
– Значит, надеть на нее паранджу?
– В каком-то смысле да. Разумеется, если бы она приняла ислам, была бы в безопасности. Абан глубоко религиозен.
– Тогда и я должен стать мусульманином?
– Совершенно верно. Ты при этом вообще окажешься в гораздо более выгодном положении. Станешь членом семьи.
– Тебе нравится быть членом семьи?
– Что касается машины, я бы просто потянул резину. Вежливо ответь на письмо, сообщи, что с радостью продашь, только надо сначала кое-что поправить, ибо ты не желаешь передавать ее в состоянии, неподобающем его высокому положению и известной репутации великого знатока. И всякое такое.