Враг под покрывалом
Шрифт:
– Ты вернешься, – кивнул отец Лафорг, – я знаю. Только важно, чтобы не слишком поздно вернулся. В любом случае, – добавил он без особого убеждения, – молитва может помочь.
– Мне в суд надо вернуться, – сказал Хардман. – А до того надо деньги отдать одному твоему прихожанину по имени Хань.
– Хань добрый человек.
– Безусловно, достаточно богатый, чтоб позволить себе доброту. А сегодня станет богаче на две тысячи долларов. Тридцать серебряников, – усмехнулся он.
– Будь очень осторожен на дороге, – предостерег отец Лафорг. – Смерть только и ждет, чтобы кольнуть булавкой. Скоро увидимся.
– Как друзья.
– Как друзья.
После ухода Хардмана
Вторая половина дня прошла для Хардмана успешно. Помещение на джалан Лакшмана снято, Хань жадно пересчитал мятые банкноты, и Тетушкин счет был оплачен. Потом в суде Хардман выступил против повара-китайца, который требовал у бывшего хозяина плату за два месяца, утверждая, что не получил полагающегося уведомленья за месяц, а был просто с руганью выгнан. Хардман оставил дрожавшего, распустившего сопли жалобщика, открыв всему миру его злодейство и вероломство, разоблаченным, потерпевшим поражение, приговоренным судьей к оплате судебных издержек из расчета пять долларов в месяц. Клиент Хардмана, толстый плантатор, был доволен:
– Не спустили с рук этому жирному китайскому отребью, – и сердечно пригласил Хардмана выпить с ним в клубе виски за победу. Хардман выпил довольно много виски, выслушивая повествование о душевных горестях и невзгодах плантатора: богатый, но отвергнутый женщинами; даже жена, тощая, с крупным костяком и большим носом, ушла от него к другому мужчине, с которым живет теперь в австралийской глубинке в грехе. Хардман демонстрировал внимание и любезность, предвкушая со временем дело о разводе.
Клуб он покинул счастливым и как бы влюбленным, жаркие фантазии распалили шишковидную железу, женитьба представилась приключением, четко прозвучала строка из «Антония и Клеопатры»: «Мягки восточные постели». Ехал, виляя, к дому невесты, где был встречен яростным муссоном. Чи Норма сверкнула лезвиями унаследованных от аче глаз и пронзила его громогласным железным малайским со множеством повторений. Он выловил из кипящего гневом котла основные ингредиенты: «чакап-чакап»и «оранг оранг Назрани».Обвинение в болтовне-болтовне с мужчиной-мужчиной христианином. С блестевшими от виски светлыми глазами, он попытался взять ее за руку и процитировал вслух:
Когда любимая сильно разгневана, Плени нежную руку, и пусть себе буйствует.Она ничего этого не приняла, повторяя:
– Христиане плохие. Японские христиане и немецкие христиане, и все плохие малайские христиане. Христиане в трех Богов верят, противно мусульманскому учению. – Добавила, что ее подруга-японка была христианкой, и смотрите, что японцы натворили в Малайе. А теперь китайские коммунисты убивают, пытают, тоже христиане…
– С точки зрения фактической точности, – попробовал вставить Хардман, – просто с точки зрения точности…
Хардман был худой, но жилистый. Обнял ее полное тело, крепко поцеловал. Она тщетно боролась, лишь однажды оторвав губы для запрета любых контактов с падре. Потом сила гнева преобразилась в страсть, она покорилась ласкам, и вскоре
Оправляясь, вспотев и почти протрезвев, уточнил:
– Ты мне правду сказала, что детей не можешь иметь?
– Аллах отказал мне в такой милости.
– Ты уверена, что один Аллах?
– Что ты в виду имеешь?
Он лег па спину, расслабился в дыму сигареты, кругом сплошной шелк, ароматы «Тысячи и одной ночи». Скоро девушка принесет кофе. Непрочные струйки дыма вздымаются минаретами, вдалеке тонко звякают верблюжьи колокольчики торговцев в широких одеждах, караван входит в ворота. Вполне приемлемый мир.
– Ты должен мне обещать, – потребовала чи Норма, – больше с падре не встречаться.
– Но он мой друг.
– У тебя будут новые друзья.
– Хорошо, – солгал Хардман. – Обещаю.
Она обняла его с неослабевшей страстью, и он почувствовал неуверенное восхищение мусульманами, неспособными жить, как минимум, без четырех жен. Возможно, Запад в самом деле изнежен.
На следующий день брачный контракт был подписан.
6
Термометр в кабинете Краббе показывал сто шесть градусов. [34] Фактически это был не кабинет, а хранилище для книг. Подлинный кабинет стал классной комнатой, приютив двенадцатую смену третьего класса, и вскоре – кампонги намолачивают ребятишек в строгой мальтузианской геометрической прогрессии – это самое хранилище для книг станет очередной классной комнатой. Тогда Краббе придется перетаскивать телефон и пишущую машинку в уборную. В данный момент он пошел в уборную без машинки и без телефона, чтобы сбросить рубашку, вытереть тело мокрым уже полотенцем, жадно выпить из-под крана воды, коричневатой, согретой солнцем. Вот уже две недели собирался купить большой термос и настольный вентилятор. Наследственная сухость кожи спасовала перед жарой, чрезмерным курением и обильным соленым завтраком.
34
Чуть выше 41 градуса по Цельсию.
В чрезмерном курении виноват колледж хаджи Али; Пантагрюэлев завтрак съедался благодаря образцовому представленью А-Виня о том, что служащий экспатриант должен съесть перед отправкой на службу. Краббе ел грейпфруты, ледяную папайю, овсянку, копченую рыбу, яичницу с беконом, и с колбасой, и с рубленой бараниной, тосты с медом. По крайней мере, все это ему подавалось; А-Винь пристально наблюдал из кухонных дверей. Теперь Краббе понял, что надо бы уговорить А-Виия пойти поработать у Толбота, который с радостью примет вызов, может, даже попросит добавочной порции и еще хлеба. Впрочем, возможно, А-Винь проницательно сочтет обжорство Толбота патологическим и почувствует к нему еще больше презренья, чем к Краббе, нарочно пережаривая бифштексы и переваривая картошку. Где-то в прошлом А-Виня крылся усатый законодатель в мантии, определивший порядок солидных обедов и плотных закусок. Может быть, А-Винь фигурировал на некоторых исторических фотографиях 1870-х годов, ухмыляясь из-за могучих рядов пионеров с толстыми руками-ногами, давших свои имена портам, городам, городским улицам. Безусловно, в густых супах, тюрбо, зайцах, жареных бараньих седлах, пудингах, вареных яйцах к чаю, хлебе с маслом и с мясным паштетом на утреннем подносе присутствовало предвкушение собственного упадка: традиция сохранялась ради смирения. Возможно, действительно пришло время британцам, прихрамывая, уносить из Малайи ноги.