Враг моего мужа

Манило Лина

— Её уже там нет, — отдаёт мне тарелку, а я не знаю, куда её деть.

— В смысле?

— В прямом. Вернули на родину.

— Вы?

— Артур, — пожимает широкими плечами, а у меня непонятное тепло по сердцу разливается. — Он вообще… слегка на тебе помешался.

— Эм… что?

Саша вскидывает руки, будто бы отгораживается от меня, но на губах крошки и призрачная улыбка.

— Спасибо за пирог, — и, снова сложив руки на груди, откидывается на штакетины и закрывает глаза.

— Зря только кормила, — фыркаю и ухожу в дом.

Споласкиваю

тарелку, ухожу в выделенную для меня комнату и сажусь на застеленную цветастым покрывалом кровать. Неужели Крымский действительно что-то ко мне чувствует? Ну, кроме похоти? Чудеса, в самом деле, чудеса. Не знаю, сколько так сижу, пока оживший мелодией телефон не выволакивает меня из царства размышлений.

Артур.

— Ты готова? — короткий вопрос, а голос всё такой же глухой и будто бы чужой. Что с ним, Господи? — Я уже еду, минут через двадцать буду на месте.

— Но сейчас ведь только семь, — замечаю, всматриваясь в зелёные цифры на экране электронных часов. — Ты говорил, что в девять приедешь.

— Получилось раньше освободиться, — мне кажется, Артур сейчас улыбается, но что можно понять, просто беседуя по телефону? Но хочется верить, что улыбается. — Ты мне не рада?

— Я… ладно, жду.

Нажимаю на красную кнопку, сбрасываю вызов, потому что сама не понимаю, какие у меня сейчас эмоции и ощущения. Всё так запуталось, стало таким сложным.

Отбрасываю в сторону телефон, подхожу к древнему монструозному шкафу и распахиваю дверцу. Там, за ней, зеркало в полный рост и я впервые за долгое время рассматриваю себя внимательно. Худая, рыжая, бледная. В простом белом платьице с зелёными листиками по подолу юбки. Отрезной лиф, в котором моя грудь кажется почему-то ещё больше. Тонкие, но ровные ноги, узкие лодыжки. Кручусь вокруг своей оси, рассматриваю себя и так и эдак, со всех сторон.

Когда-то Коля мне сказал, что моя хорошенькая мордашка — то немногое, что есть хорошего во мне. Я так поздно поняла, каким тираном и деспотом он был, так долго терпела психологическое насилие, совершенно не понимая, что с моей жизнью не так. А он… унижая меня постоянно, смешивая с дерьмом, уверял, что другого отношения не заслуживаю. Давил мою волю, уничтожал меня планомерно, а мне казалось, что вот именно так и должно быть. А после заваливал брендовыми шмотками, дорогими цацками, косметикой, словно это всё могло компенсировать всё, что он делал со мной.

Просто он никогда не переходил границы, но в ту самую страшную ночь он показал, на что на самом деле способен. Выплеснул на меня и нашего ребёнка всю свою ненависть, разочарование, вселенскую обиду. И если до этого он топил злобу в алкоголе и избиении боксёрской груши, а меня лишь изредка мог толкнуть и пнуть в сердцах, в тот момент выбрал жертвой меня.

И с меня слетели остатки розовых очков. Вдавились стёклами внутрь, раскромсали на части, уничтожив прежнюю Злату, превратив её в комок ненависти и боли.

Разглаживаю юбку дрожащими пальцами, достаю ту самую красную помаду и крашу

губы. Словно бы закрываюсь этим, отгораживаюсь, превращаюсь в ту, которой никогда не была. Меняюсь. А телефон звонит, и Крымский уже рядом. Я подхватываю сумочку, прячу на дно всё ещё трезвонящий мобильный и выхожу прочь из комнаты.

— Тётя Таня, я…

— Что детка?

Смотрит на меня со смесью тревоги и удивления, а я крепче прижимаю к себе сумку.

— Я пойду, у меня важное дело.

— Ты вернешься же?

— Не знаю, честное слово. Но я обязательно вам позвоню, обязательно! Не волнуйтесь, у меня всё хорошо, всё под контролем.

И, не тратя драгоценные минуты на долгие проводы, быстро обнимаю тётю Таню за плечи, замираю в этом сладком моменте и выбегаю за порог. А за калиткой большая чёрная машина, а в ней — знаю это наверняка — Крымский.

Ныряю в распахнутую дверь и встречаюсь с ледяными глазами Артура. Охаю и, шокированная увиденным, закрываю рот ладонью.

— Красивый я, да? — усмехается Крымский разбитыми и едва зажившими губами и болезненно морщится.

У Крымского не только губы разбиты, но и гематома на правой щеке, и заплывший глаз. А ещё счёсаные кисти рук, которые он даже не прячет от меня. Напротив, словно бы на моё обозрение выставляет — то ли хвастается, то ли что-то сказать этим хочет.

— Артур… что с тобой?

Он не отвечает. Упирается локтями в колени, подаётся вперёд и жадно исследует взглядом моё лицо. Внутри салон машины смахивает на микроавтобус. Просторный, пропахший бензином и грубой мужской силой. Мы с Артуром сидим друг напротив друга, и тишина опускается плотным покрывалом, прячет нас ото всего мира.

В моей голове тысяча вопросов, но, наверное, я впервые боюсь услышать на них ответы. Они могут оказаться… болезненными.

Но пауза затягивается, и я облизываю губы, ощущая на языке вкус помады. Неприятно.

— Ты попрощалась? — переводит тему, а я киваю. — Тебе здесь нельзя больше оставаться.

— Но…

— За тётей твоей присмотрят, — заявляет, пресекая любые возражения, а я шумно выдыхаю воздух.

— Артур, что вообще происходит?

Но Крымский снова пропускает мой вопрос мимо ушей. Вместо того чтобы просто ответить, распахивает дверцу, подаётся всем корпусом наружу и делает знак рукой. А я смотрю, как Саша коротко кивает и подходит к мотоциклу.

— Феликс приехал, — будто бы самому себе сообщает Крымский и закрывает дверь, а я смотрю на невысокого мужчину лет сорока, который возник, честное слово, из ниоткуда и о чём-то быстро-быстро переговаривается с Сашей. Мне при всём желании не расслышать его слов, но судя по артикуляции, у них напряжённая беседа. — Злата, поверь мне, сейчас не время для споров.

— Всё настолько серьёзно? — я неосознанно протягиваю руку и касаюсь ран на выпуклых костяшках. — Ты подрался с кем-то?

— Потом, Злата, всё потом. Сейчас нам надо уезжать. Чем дальше ты будешь отсюда, тем безопаснее для Татьяны Ивановны.