Впусти меня в сердце
Шрифт:
– Это не обсуждается, – выдаёт Долинский свою коронную фразу.
– Но я не могу…
– Полина, пожалуйста, сделай мне приятно. Я уже сто лет никому ничего не дарил.
И что я могу ему на это ответить? Он – самый настоящий манипулятор!
– Лёне позвони, – кивает на визитку. – Он тебе всё установит, поможет перенести информацию. И да, его услуги уже оплачены. Так что не стесняйся. Он нуждается в этом заработке, не лишай парня работы.
И мне бы возмутиться и настоять на своём. Такая дорогая вещь – непозволительный перебор! Но… То ли меркантильная часть меня просыпается из спячки
Глава 11
Долинский оказывается прав. Конец марта балует нас необычным теплом, и первого апреля в общежитии выключают отопление, прикрываясь оправданием, что при таких температурах обогревать жилые помещения не положено. Но через несколько дней начинается похолодание: дожди, по ночам температура падает почти до нуля. Однако отопление больше не включают. Девочки жалуются, что дети ходят простуженные. И я тихонько радуюсь, что не уехала отсюда.
Моя зарплата уже вполне позволяет снять нормальную тёплую квартиру, не вынимая ни копейки из неприкосновенного запаса – денег, полученных после смерти Саши. Но я не тороплюсь.
Ведь дело не только в тепле. Я настолько привыкла жить здесь, что мне совсем не хочется уезжать. Если раньше я чувствовала себя пленницей и грезила о дне, когда меня отсюда отпустят, то теперь хочу, чтобы он как можно дольше не наступал.
У меня никогда не было родителей, но я всё детство о них отчаянно мечтала. Мирослав Данилович ласково называет меня дочкой, и я иногда зажмуриваюсь и фантазирую, что он и вправду мой папа, что это – мой дом и моя семья. Пусть не кровная, а приёмная, но всё-таки семья. И пусть это – самообман, но от этих мыслей мне становится теплее.
Что-то неуловимо меняется. Я даже не сразу замечаю, что биг-босс перестаёт придираться из-за ерунды и кричать на меня без повода. Он, конечно, периодически выражает недовольство, но делает это не так грубо и обидно, как раньше.
Иногда нам даже удаётся нормально разговаривать на отвлечённые темы. Он оказывается вполне живым, интересным человеком, а не роботом-психопатом, каким казался первоначально.
В Надюшке Долинский души не чает. С одной стороны, здорово, что моя кроха получает много внимания. А с другой, вся наша нынешняя жизнь – какая-то фальшивая, ненастоящая. Боюсь, что так же, как я фантазирую о семье и отце, Сергей фантазирует о дочери. Мы будто играем роли в спектакле. И рано или поздно нам придётся вернуться в реальность и отказаться от своих утопических мыслей…
Сразу после дня рождения Надюша начинает ходить в детский сад. Мирослав Данилович поначалу огорчается, что будет меньше видеться с малышкой. Но зато теперь она атакует его огромным количеством новых занятий. В садике дети ежедневно лепят из пластилина, рисуют красками, делают аппликации и поделки. Надюша в восторге и требует таких же развлечений дома.
– Что-то я не помню, чтобы мои сыновья в саду всем этим занимались, – удивляется хозяин, пытаясь малоподвижной рукой вылепить зайчику ушки.
– Ещё как занимались, – поправляет его сын с улыбкой. – И в саду, и дома. Только тебе вечно было некогда, и поделки с нами мама лепила. Забыл, как мы жёлуди
Они часто вспоминают свою прошлую жизнь. И в такие минуты я чувствую себя неловко – будто подсматриваю и подслушиваю их тайны.
* * *
После Пасхи погода налаживается, становится теплее, световой день увеличивается. Цветут фруктовые деревья. Красота!
Сегодня мы гуляем сами. Биг-босс, который приноровился почти каждый вечер присоединяться к нам во время прогулки, несколько дней назад уехал по делам в столицу. Я слышала разговоры – кажется, наш аптечный склад расширяется до неимоверных масштабов: Долинский с друзьями-совладельцами выкупили полуразрушенную фармацевтическую фабрику и пытаются ремонтировать производственные помещения, искать специалистов и оборудование, возобновлять старые лицензии и получать новые.
Это кажется куда круче, ответственнее и сложнее, чем строительство отеля. Боюсь представить, каких вложений требуют такие проекты. Слышала, что часть необходимой суммы внёс отец Доценко – его бизнес пережил войну с минимальными потерями, и теперь он может себе позволить поддержать сына.
Укладываю Надюшу спать и отправляюсь в душ. Долго стою под тёплыми струями, смывая напряжение и усталость. Детально продумываю завтрашний день, строю маршрут поездок по объектам. Их становится всё больше. Шевчук продолжает искать дизайнеров, а пока разбрасывает заказы по имеющимся, нагрузка растёт с каждым днём.
Отмокнув почти до состояния нирваны, накидываю халат, беру несвежую одежду и несу её в ванную, чтобы бросить в корзину для белья. Мысленно добавляю в планы на завтра ещё один пункт – стирку.
Дёргаю дверь и, не успев сделать ни шагу, замираю. Глазами выхватываю то, что мне видеть не следует, – крепкое красивое мужское тело. Аполлон – не иначе. Боже… Смущение обдаёт кипятком щёки. Пульс учащается. Застываю, каменею.
Мне бы закрыть злополучную дверь, сбежать и сделать вид, что я ничего не видела. Но ни руки, ни ноги не слушаются, а предатели-глаза настойчиво обшаривают взглядом каждый миллиметр накачанного спортивного тела.
Откуда он тут взялся? Должен был вернуться из столицы только завтра…
Долинский стоит, слегка подавшись вперёд. Опирается рукой о стену. Его отделяет от меня стеклянная перегородка. Она не полностью прозрачная, но я почему-то всё отчётливо вижу. А то, что скрывает мутное стекло, дорисовывает моя фантазия. Неужели я такая испорченная?
Меня ошпаривает новой волной кипятка, когда глаза фиксируют движения второй руки. Вверх-вниз, вверх-вниз. Смотрю как заколдованная. Никогда не видела, как мужчины делают это.
Так интимно, порочно и завораживающе… И очень горячо…
Кровь раскаляется, центр её кипения из грудной клетки опускается в область живота.
Ноги накрепко прирастают к полу, мыслей нет. Глаза продолжают следить за движениями руки, пытаясь зафиксировать мельчайшие детали. Долинский глухо стонет, и я, как загипнотизированная, слежу за траекторией мутно-белых брызг.
Он поднимает голову, и мы встречаемся глазами… Божечки… Я не успела сбежать!
Долгое мгновение мы смотрим друг на друга. В халате чувствую себя обнажённой. Я смущена. Мне стыдно и страшно. Но сдвинуться с места не получается.