Вперед, на Запад!
Шрифт:
— Но, мистер Франк!.. — начал Джек, который был суеверен, как старая баба, и под влиянием жуткой речи уже обливался холодным потом.
— Никаких «но»! Или скройся, малодушный, но не через дверь, как человек, а через трубу, как летучая мышь.
— Но, мистер Франк!..
— Твоя жизненная мечта или труба! Выбирай! — прорычал Карри ему в самое ухо.
— Хорошо, — сказал Джек, — но это ужасно жестоко! Почему из-за того, что вы не можете сохранить верность без этой варварской клятвы, я тоже должен принести ее — я, который три года хранил верность без всякой клятвы?
При этом патетическом возгласе Франк почти смешался, но Эмиас и Карри сунули жертву в кресло, и все было приготовлено к священнодействию.
— Завяжите ему
— О, нет, дорогой Карри, я обещаю закрыть их достаточно крепко. Но не кинжалом, дорогой Карри, — не кинжалом. Я не вынесу потери крови, хоть выгляжу крепким! Наверное, хватит булавки, в моем рукаве где-то воткнута одна. Ох!
— Взгляните на источник благородного сока! Лейся, прекрасный ручей! Как он истекает кровью! Пинта [82] , кварта! Ах, это доказывает его страстность!
82
Пинта — мера емкости в полкварты — 0,568 литра. Кварта — четверть галлона — 1,137 литра. Галлон — 4,546 литра.
— Кровь истинных влюбленных всегда находится в кончиках пальцев.
— Эй, Джек! Что значит потерять лишний галлон ради нее?
— Берите мою жизнь, если хотите, но, ах, джентльмены, позовите хирурга из любви ко мне! Я умираю, я лишаюсь чувств!
— Тогда пей скорее, пей и клянись! Поддержите его сзади, Карри. Смелее, брат! Все будет кончено в одну минуту. Ну, Франк!
Франк быстро прочел латинское четверостишие.
Джек, убежденный, что находится при последнем издыхании, с жадностью опрокинул себе в глотку ровно три четверти кубка, который Карри поднес к его губам.
— Ух! Ах! Пуф! Благодарю вас. По вкусу это очень похоже на вино!
— Доказательство, мой добродетельный брат, — заговорил Франк, — твоего воздержания. Ступай с миром — ты победил!
И Джек ушел домой, унося в себе пинту доброго аликантского вина (больше, чем он, бедняга, когда-либо прежде выпивал в один раз). А остальные, весьма довольные, вновь зажгли свечи. Они превесело провели вечер и разошлись, как добрые друзья и достойные девонские джентльмены. И все за исключением Франка считали историю с Джеком Браймблекомбом и его клятвой самой веселой шуткой, какую им пришлось слышать за последнее время.
Затем все разъехались: Эмиас и Карри отправились в эскадру Винтера; Франк, лишь только он смог путешествовать, — снова в Лондон и с ним молодой Бассет; Фортескью и Чистер — к своим братьям в Дублин; Леджер — к своему дяде маршалу Мюнстеру, а Коффин присоединился к Шампернуну и Норису в Нидерландах. Так все братство Рози разбрелось по миру, а она осталась одна со своим зеркалом.
Глава девятая
КАК ЭМИАС ВЗЯЛ В ИРЛАНДИИ ПЛЕННИКА
Тихая, темная сырая ночь ранней зимы. В течение последних двенадцати часов западный ветер не перестает завывать над ирландским побережьем. Эмиас сидит с обнаженной головой на корме лодки в Смервикской бухте, его кудри обрызганы пеной, он весело кричит:
— Тащите живей, молодцы, и не вздумайте зачерпнуть воды. Пушечные ядра — такой груз, который нельзя портить соленой водой.
С моря, начинаясь на расстоянии приблизительно четырех миль, пологим сводом расстилается густая серая туча. Под ужасным покровом ночной мглы завывает шторм и несет с собой в глубь страны большие хлопья пены и серые соленые брызги; вся страна становится темной, мрачной и скучной.
Среди песчаных холмов в вечернем сумраке вспыхивают красные искры, далеко не небесного происхождения. Ведь этот форт, ныне переименованный завоевателями в форт Обруга, где развевается золотой флаг Испании, находится во власти Сан-Джозефо с восемьюстами кондотьерами. [83]
83
Кондотьеры — наемные солдаты, дравшиеся за жалованье под любым знаменем и за любые убеждения. Непрерывные войны, тянувшиеся весь XVI и XVII века, явились следствием хозяйственного переворота (открытие Америки, т. е. нового рынка; вывозимое оттуда золото, вызвавшее так называемую «революцию цен»; и т. д.), разорившего крестьянство и мелкопоместное дворянство. Из образовавшихся таким образом огромных кадров безработных вербовались наемные армии, при помощи которых молодая буржуазия (тогда в лице королевской власти) расправлялась с феодальным правопорядком и его поборниками.
Эмиас и его люди привезли, рискуя жизнью, новый запас ядер, так как на винтеровской батарее не было больше снарядов и в течение четырех часов оттуда стреляли камнями за неимением лучшего. Они подвели лодку к берегу в том месте, где маленький залив давал возможность высадиться, и, почти не беспокоясь, разобьется лодка или нет, вскарабкались на песчаный холм, каждый с парой ядер, переброшенных через плечо. Забравшись в траншею, Эмиас весело крикнул Иео:
— Вот пища для бульдогов, канонир!
— Не разговаривайте с человеком, когда он занят делом, мистер Эмиас. Пять раз я промахнулся, но, клянусь, эта проклятая папистская тряпка слетит с шеста!
— Так сбрось ее, никто не заставляет тебя стрелять криво. Только возьми для этого доброе железо, а не камни, пригодные для мостовой.
— Я думаю, сэр, что нечистая сила относит в сторону мои ядра. Кажется, я даже видел одного бесенка. Но у нас есть новые снаряды. Эх, кабы можно было разок пальнуть серебряным ядром! [84] Ну, держитесь, молодцы!
84
Дьявола или колдуна можно застрелить только пулей или ядром, отлитым из серебра (средневековое суеверие, удержавшееся кое-где и до XX века).
Еще раз просвистел восемнадцатифунтовый снаряд. И большой желтый испанский флаг, развевавшийся по ветру, поднялся в воздух вместе с флагштоком, а затем стремительно упал на землю, далеко, с подветренной стороны. Громкое «ура» матросов разорвало, казалось, самую тучу, но, прежде чем замерло эхо, высокий офицер вскочил на парапет крепости с упавшим флагом в руках. Прикрепив флаг, как можно крепче к острию своего копья, он твердо держал его против ветра, пока не подняли упавший флагшток.
В то же мгновение дюжина луков нацелилась в смелого врага, но Эмиас сзади закричал:
— Стыдитесь, молодцы! Стойте. Пусть храбрый джентльмен получит заслуженное приветствие!
Луки опустились, и Эмиас, вскочив на вал батареи, снял шляпу и поклонился державшему флаг; тот, лишь только освободился от своей ноши, вежливо вернул поклон и сошел с парапета. К тому времени совсем стемнело, и стрельба стал ослабевать.
Сальвейшин со своими собратьями-канонирами, накрыв орудия брезентом, ушел спать, оставив Эмиаса, по его собственному желанию, дежурить до полуночи.
Эмиас долго шагал взад и вперед в темноте, обмениваясь случайными словами с часовыми, и думал сначала о своей матери, потом о Франке. Думает ли он о далеком брате, сидящем на темном берегу океана? Затем он постарался не думать о Рози Солтэрн и, разумеется, думал о ней все больше и больше.