Война

Гордон-Off Юлия

— Погоди! Клементина! Ты чего? Какая Дева, при чём здесь я то? Ты сама то думай, что говоришь!

— А что я могу?! Так люди говорят, а люди врать не станут…

Тут в дверь поскрёбся и осторожно вошёл, крестясь на красный угол, сразу заслонив часть горницы здоровенный лохматый бородатый казак, и как-то неуверенно тиская в здоровенной лапе снятую папаху:

— Прости, Матушка! Дозволишь ли войти то… — Чтобы казачина начал так уничижаться и робеть, тут причина должна быть, мелькнуло в голове, хотя Машенька такого нюанса совершенно не заметила.

— Ой! Роман! Я так рада! Заходи, конечно! Как там Марьян, ты знаешь?!

— Дык… Матушка! — продолжая стоять переминаясь, — Марьян то…

Всё хорошо у него, доктор сказал, просто крови много потерял, а так через несколько дней швы снимут, ходить начнёт… Дозволь долг наш за братушку-сродственника спасённого принять, не погнушайся! Матушка!

— А вы не говорили никогда, что братья, да и фамилии у вас разные. — Машенька совершенно игнорировала часть сказанного Романом, а я немного лучше знающая казачьи обычаи тихо обалдевала…

— Так, двоюрОдные мы с ним, через батюшку мово, они сестру батькину тётку мою, значит, родну себе взяли, а Марьяну она матушкой, значит… Не погнушайся! Матушка! Казаки осудят, коль не подолжишь… — и эта гора рухнула на колени, со стуком жахнув об пол лбом. Машенька успела раньше, с другой стороны подхватила Клементина, я начав привставать осталась сидеть, а Клементина запричитала:

— Вот дурной ты Ромашка! Как есть дурной! Должишься, понятно, чего лбом стукаться? Разе ж Мария Михална без пониманья злая?! Ты чего мой дом позоришь! Гостей забижать взялся… Садись давай, облом здоровый!

— Вот шишку набил… — Причитала разглядывая лоб усаженного на лавку страдальца Машенька. Я решила, что пора брать ситуацию в руки:

— Клементина, Романа накормить надо! Машенька! Не волнуйся, ничего, у него голова крепкая! А ты, друг сердечный! Расскажи-ка лучше, что вчера было, и чего ты тут поклоны бить взялся!

— Дык, Вечером, как всегда до дому пошли мы супругу Вашу провожать, как варнаки налетели, пятеро с пистолями и давай кричать и стрелять, ну, мы с Марьяном тоже револьверты достали и положили их, только Марьян то с их стороны был и старался Матушку собой прикрыть, вот пуля и попала…

— Погоди, а чего это ты мне тут в сынки набиваешься, и когда это вам Мария Михайловна матушкой стала? Не всё ведь рассказываешь?!

— Дык, не знаю я, можно ль такое рассказывать то…

— Ты рассказывай, а уж там и решим, что можно, а что нельзя!

— Так… Я как Марьян упал, гляжу, а у него жилу перебило и кровь дюже бьёт, не живут с таким, я ужо точно знаю, видал уже. А Матушка меня оттолкнула и рукой рану зажала, кровь удерживая. А потом коляска появилась, и она тихо так сказала "Коляска! Стой коляска!" и конь как вкопанный встал, возница его дёргает, а тот стоит, тут господин в коляске кричать начал, что его не имеют права задерживать, что он важная такая шишка, на что ему Матушка опять негромко сказала "Воин ранен, в госпиталь повезу!" и мы стали Марьяна в коляску грузить, а господин больше не кричал, а извинялся стоял… Мы в госпиталь поехали, там Марьяна внутрь понесли и Матушка с ними, а меня не пустили. Потом господин этот прибежал и снова с извинениями своими, возница народ собрал и рассказывает, что видел, потом наш Некрасов приехал и ещё один морской охфицер меня расспрашивали долго, ругали сильно, что мы всех до смерти постреляли, вот потом я узнал, что Марьян живой, в церковь сходил и к вам побежал.

— А что же там возница такое рассказывал, что ты не говоришь?! Ой, Роман! Мутишь, парень!

— Не гневись, господин капитан! Как такое говорить не знаю даже.

— Так чего там было то?

— Так темнеть же уже начало, когда напали на нас, а от Матушки сияние пошло и пулю одну она ладошкой отбила, и когда с Марьяном возилась, сияние ещё сильнее стало, а глаза ажно светятся, вот вам крест святой! — И истово перекрестился.

— Погоди, так это и господин

этот видел и возница его, он про это и рассказывал?

— Ну, так вестимо, об чём же ещё то! — Машенька от этих рассказов прижалась ко мне и словно заслоняясь мной немного за плечо сдвинулась и едва дышала, сжавшись.

— Это поэтому ты теперь Марию Михайловну Матушкой величать начал?

— Ну, так ведь, я специально образ в храме глянул, один в один лицо с супругой Вашей, что ж я совсем непутящий такие вещи не понимать?! — у меня от всей этой информации мозги уже закипать начали, одно я понимала совершенно точно, что такой известности нам не нужно, вот только так же точно поняла, что ничего уже не исправишь, поэтому продолжила игру в тупые вопросы:

— Это, какие же вещи ты понимаешь?

— Дык, и люди зазря ведь говорить не станут…

— Роман! Давай излагай чётко и внятно! Ты же казак, а не девка сопливая! Что говорит? Кто говорит?

— Ну, что в жену Вашу Богородица воплотилась и чудо явила, чтобы не сомневался никто, да и батюшка Артурский уже молебен начал… — Блин! Поп ещё этот керосина в костёр плеснул…

— Молебен то зачем и про что молебен?

— Так, не знали же, что Матушка уже поправилась, так, что служит за исцеление и во спасение! А как узнают, то наверно за здравие станут или благодарственный, они там придумают…

Короче вляпались мы по самое "Не хочу". Клементина погнала Романа баньку нам готовить, ошарашенная Машенька ходила молчаливая и рассеянная, а я уцепилась за её рассказ про колодец, и как её из него вытащила, может и Николая так же получится… Только тут я сообразила, что с момента, как к госпиталю подъехали я Николая не слышала. Оказалось, что я его как-то словно задвинула, и он до меня всё это время пытался и никак докричаться не мог. Пришлось извиняться, но он и не злился, сам за Машеньку переживал. После всех перипетий этого нервного дня посидеть в духовитой с дымком баньке, попарить ласкающее глаз своими округлостями тело любимой женщины, вымыть с ума сводящий ворох её шикарных волос и потом запить это прохладным с горчинкой домашним квасом, что может быть приятнее? В конце Машеньку сморило и я отнесла её на руках завёрнутую в мягкую тряпицу в постель, где тихонько, чтобы не побеспокоить угнездилась рядышком и мы погрузились в спокойный сон. Перед банькой прибежал Феофан, выслушал все новости и осчастливленный убежал доложить на корабль, а нам поведал, что Евгений Васильевич Макарову доклад сделал, никаких сложностей и вопросов не было, что на крейсере всё нормально и я могу не волноваться и не спешить. Макаров тоже передал не торопиться.

А утром меня разбудила требовательно теребящая меня Машенька, так, что к завтраку встали успев поласкаться, нацеловаться и рассказать, как мы друг дружку любим и скучаем в разлуке. А я ещё перед этим попросила Машеньку позвать мысленно меня, в смысле Николая, попытавшись представить, что я не здесь рядышком, а где-то далеко, но очень громкий зов смогу услышать. Я с Романом и Адрияном проводила Машеньку в госпиталь, и поехала на причал, где меня уже ждал катер с "Новика". Прежде чем ехать на крейсер, заехала к адмиралу, шутки шутками, а субординацию и доклад командира никто не отменял. Степан Осипович внимательнейшим образом выслушал как доклад по рейду, так и рассказ по событиям на берегу, как всегда не перебивая, но со множеством уточняющих вопросов после. Потом поведал, что как минимум пять наших мин уже сработало, в Японии жуткая паника, никто ничего понять не может, и привязаться не к чему, кроме того, что накануне ненавистный "Новик" снова куда-то уходил. Правда есть рассказ про "Чёрный призрак" под Андреевским флагом, якобы кто-то видел в гавани черный корабль с белой кормой, на которой был Андреевский флаг.