Война
Шрифт:
Мы вышли. Он остановился.
— Посмотри на меня.
Я чувствовал, что глаза у меня бегают по сторонам, избегая его взгляда.
— Пошли, — сказал он совершенно спокойно, — мы вместе отдадим необходимые распоряжения. — Ты не знаешь, кто мог убежать?
— Знаю, убежал Бильмофский. Он и до этого был дурак, а тут, должно быть, совсем потерял рассудок.
Ламм продолжал расспрашивать меня. Стрельба прекратилась, и воздух мало-помалу снова очистился.
— Так, теперь отдавай распоряжения! — сказал Ламм весело. — Я останусь у тебя.
Я был растерян, но все же отдал распоряжения
— Я пошел, — сказал Ламм. — Позабочусь, чтобы вас сменили.
У меня было очень странное состояние: словно я все время теряю способность соображать и должен овладевать ею заново. Я мучительно ощущал свою вялость, несобранность, меня терзало сознание неисполненного долга. И при этом я чувствовал себя жалким, и меня одолевала тоска. Глядя на лес, я тосковал по лесу. Думая о товарищах, я тосковал по ним. Вечером пришел посыльный:
— Господин лейтенант передает, что к утру прибудет смена и вся рота отойдет назад в лагерь.
Вечером того дня, когда нас сменили, ко мне пришел Ламм:
— Давай пройдемся немножко.
Мы зашагали вдоль соснового лесочка.
— Послушай, — сказал я, — меня страшно мучает совесть.
— Это почему?
— Когда снаряд угодил в наш блиндаж, я не сумел взять себя в руки. Я считал себя бесчестным, потому что лег перед этим поспать, хотя не имел на это права.
Он молча смотрел в землю.
— А мог ли ты взять себя в руки?
— Я должен был это сделать.
— Я спрашиваю: мог ли ты?
— Не знаю, но думаю, что мог.
— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что такое, собственно, нервный шок?
— Ну… потрясение.
— Этого мало. При испуге в сознании всегда возникает какое-нибудь представление. Оно целиком поглощает человека, он не может от него избавиться. Но как раз оно-то и не существенно. Тот, кто обладает достаточной душевной силой, чтобы при неожиданном событии спокойно осмотреться, — тот не испугается. Тебя мучает какое-то предчувствие. Но оно совсем не важно. А вот чего ты можешь стесняться, — так это твоего нежелания осмотреться. Видишь вишню в цвету? Я поэтому и привел тебя сюда…
Посмотри на нее. Видишь ты там что-нибудь? — Он улыбался.
— Ну… она цветет. — Больше я ничего в ней не находил особенного. Я вовсе смутился оттого, что не мог в ней ничего больше увидеть.
— Так ничего же больше и нет, — рассмеялся он.
Я совершенно не понимал, чего он добивается.
— Скажи теперь, куда девался твой нервный шок со всеми его представлениями?
— Прошел… — Все вдруг стало мне понятно. — Слушай! Но что-то все-таки есть в этой вишне. Она и вправду хороша! — И я рассмеялся тоже.
— Браво! Браво! — воскликнул он и сразу стал серьезен. — Но знаешь что? Ты вконец измотан. Здесь у тебя нет никаких обязанностей, а когда снова пойдем на передовую, майор направит нас в спокойное место. Он очень любезно поговорил со мной и сказал, что такого долго выдержать не может никто.
— Меня уже давно удивляет, что люди столько продержались в этих воронках, — сказал я.
— А меня удивляет, что никто
Мы снова шли вперед к передовой и в лесу — в спокойном месте — сменили другую роту. Взводы Трепте и Лангеноля расположились впереди. Мой взвод вместе с Ламмом — в четырехстах метрах позади в минной галерее с девятью входами. Вниз вели бесконечные лестницы. Там, в совершенно непроглядной тьме, был проход, по обе стороны от которого располагались небольшие жилые помещения. В них стоял запах сырой одежды, гнилого дерева и плесени. В качестве стола мы использовали минную тару; да и как нары тоже — спать на сырой земле было очень неприятно. Минная галерея пустовала уже несколько месяцев.
Когда я спустился туда, мне стало жутко. Мы засветили гинденбургскую горелку. Она горела тускло. Функе, как всегда, курил сигару. Но удовольствия, казалось, не получал. Остальные тоже курили; а мне опять и курить не хотелось. Очень скоро воздух стал удушлив, словно они курили сушеные грибы. Мы легли спать. Время от времени в пустом проходе с потолка со звоном капала вода. До чего же уныло-пусто было здесь! Через один отвод от нас разместился Ламм со своими людьми, все остальные помещения — справа и слева — были свободны. Вообще-то мне было безразлично — есть тут рядом кто или нет, и вместе с тем — сам не знаю почему — было все же как-то жутковато.
Недолго поспали, и всем захотелось наружу.
— Это запрещается, — сказал я. — Однажды уже обстреляли все девять входов — три еще до сих пор завалены. Поэтому никому не разрешается появляться наверху.
— Но могли бы мы по крайней мере посидеть на лестнице?
Лестницы выходили на север. Ни один луч солнца не проникал внутрь. Мы видели перед собой только ослепительно-белую, освещенную солнцем известковую стену.
В минной галерее мне почти ничего не надо было делать, но читать не хотелось. Да и света маловато. Большую часть времени я лежал в полудреме. На второй день мне стало ясно: у меня жар — особенно по утрам, как раз когда приносили еду. Я полагал, что спокойная обстановка здесь — лучшее средство от болезни, и никому ничего не сказал. Но на следующую ночь, когда принесли еду, у меня так закружилась голова и так мне стало худо, что я решил сказать об этом Ламму. Тот как раз находился вместе с майором у нас в расположении. Я лег, укрылся и тем не менее меня трясло от холода. Но через некоторое время будто полегчало, и я решил не докладывать. Очень уж это представлялось мне жалким, что я — командир взвода — доложу о своей болезни здесь, на передовой.
К обеду я почувствовал сильный голод и с аппетитом поел. Я решил, что пошел на поправку. Но на следующее утро мне стало совсем невмоготу. Функе хотел заставить меня что-нибудь съесть. Однако я не мог. И при этом почему-то испытывал сильный страх, и меня трясло от холода. И все же я решил переждать еще один день.
На следующий день я пошел к Ламму. Он отправился со мной в санитарный блиндаж и посовещался с врачом.
Старший лейтенант санитарной службы велел мне снять рубашку и долго простукивал и выслушивал мою грудь.