Война
Шрифт:
Вышел из дома полковник, обошел строй и приказал распределить пополнение. Потом подразделения разошлись. Фабиан со своей частью шел прямо на меня.
— Ренн! — воскликнул он. — Вот кого из старой шайки еще можно здесь встретить! — Он протянул мне руку.
— Получит ли господин лейтенант снова нашу роту?
— А вы будете рады?
— Все будут рады, господин лейтенант! — воскликнул я.
Я побежал к Зейделю и сообщил ему новость.
— А не мог бы я остаться в вашей роте? — печально спросил
— Как тебя понять?
— Так нынче же четыре роты снова переформировывают, и я, боюсь, никого уже и не увижу из моих старых товарищей.
— Знаешь! Попроси-ка нашего фельдфебеля, чтоб тебя к нам зачислили, только не тяни! При неразберихе с новым переформированием это вполне может выгореть.
Он убежал.
Мы выстроились перед нашей квартирой. Кроме двух человек, все отделение попало в роту Фабиана. Вместо них к нам зачислили одного вольноопределяющегося и Зейделя. Вольноопределяющийся оказался милым черноволосым малым с испуганными глазами.
Нам снова пришлось перебраться на другую квартиру.
Вольноопределяющийся никак не думал, что нужно самому подыскивать себе место для спанья, и удивился, когда я сказал ему об этом. Фамилия его была Кайзер. Мне неловко было спросить, кто он по профессии. Но скорее всего он только что окончил школу.
Вдруг, откуда ни возьмись, появился Цише.
— Откуда ты взялся? — спросил я.
— Да я-то все время был тут. А вот где были твои глаза? Не мог же я в строю из ружья палить, чтобы ты меня заметил!
Я посмотрел на его палец. Только на кончике остался небольшой шрам.
— Далеко ли от нас идут бои? — спросил Кайзер.
Я даже не понял — о чем это он? Кайзер смутился.
— Ты что — не в себе? — спросил Цише. — Должен же ты знать, где наши позиции!
— А, ты вот о чем! Километрах в трех отсюда.
— Ну тогда уже вблизи была бы слышна стрельба.
— Ах, вы, значит, считаете, что стрельба не утихает ни на минуту? Нет, там и стрелять не по чему! — засмеялся я.
Он недоверчиво поглядел на меня.
— Истинный бог! Вы там ничего не увидите перед собой кроме луга — светлого, когда сияет солнце, и зеленого, когда идет дождь. Там стоят в дозоре, подметают траншею и строят блиндажи. А днем пролетают четыре снаряда, точно в одиннадцать часов, и всегда ложатся в одно и то же место.
У Кайзера был растерянный вид. Меня так и подмывало разыгрывать его еще и еще.
— Брось! — сказал Цише и потянул меня за собой. — Что с тобой стряслось? — спросил он. — Ты же всегда был добрым малым.
Конечно, лейтенант Фабиан был не таким командиром, как Эгер. Он повсюду бегал, вникал во все мелочи и вскоре снова стал здоровым и толстым, как прежде. Он охотно пил вино и шнапс, а вообще жил с нами весьма по-простецки.
Однажды ночью стена блиндажа обрушилась
Кончилось тем, что они обнаружили его в нише, — он лежал и безмятежно позевывал.
— Где велите строить новый блиндаж, господин лейтенант? — спросил ординарец.
— Он у меня уже есть, — лениво отвечал Фабиан.
Эту историю рассказывали и пересказывали в роте каждый день. Людям она пришлась по душе. Только они воспринимали Фабиана слишком уж упрощенно. В нем удивительно сочетались деятельность и медлительность. Ему надо было, чтобы всегда что-то происходило. Но в тылу, в Шайи, не происходило ничего. Тогда он становился грустным и каждый вечер напивался.
Я тоже не любил однообразно текущих дней. В квартирах было тесно и сквозило. Всюду валялись ранцы и сапоги. Маленький стол служил всем и для мытья, и для еды, и для игры в карты. Захоти я почитать, пришлось бы сидеть на полу на своем ложе. Но читать было нечего. Цише и Зейдель были туповаты. С Кайзером мне уже давно не о чем было говорить. Он хотел стать теологом. Но когда я его о чем-либо спрашивал, он всегда говорил: «Я этого еще не знаю».
О боге я не думал. В лучшем случае говорил себе: может, он и существует, но что мы знаем об этом?
В церкви Шайи часто бывали богослужения. Проповеди пастор всегда читал плохо. Он неизменно ставил два или три вопроса. Я их все терпеть не мог. Но один вопрос приводил меня в неистовую ярость. Почему бог допустил войну? Однажды я очень внимательно прослушал его — хотелось знать, как он ответит на этот вопрос. Но проповедь закончилась, а я так и не услышал ответа, — были только слова.
По возвращении из церкви мне необходимо было не меньше двух часов, чтобы поостыть и прийти в себя. Не обращая внимания на Зейделя, я бранился. Тогда он пытался урезонивать меня.
— Да ты и сам ни во что не веришь! — кричал я.
— Это мне неизвестно.
— Зачем же нас вынуждают слушать все это? Если, кроме как ставить дурацкие вопросы, им нечего сказать!
От Кайзера я скрывал свои настроения, потому что он верил и, как мне казалось, верил искренне.
Между тем повседневная жизнь шла своим чередом: чистка сапог, рытье окопов, стояние в очередях за почтой. И хоть бы один нашелся, с кем бы можно было отвести душу!
Два-три дня подмораживало, потом снова потеплело. Солнце освещало одну стену нашего мелового окопа. Я пристроился на солнышке и брился остатками кофе — воды в окопе не было.