Война
Шрифт:
— Как мне тебе помочь?
Он не ответил. Верно, не мог говорить.
— Вы тут должны поочередно нести дежурство, — обратился я к тем, кто остался невредим. — Мы у себя тоже так делаем. — «Экольд-то, должно быть, не может ни есть, ни пить!» — подумал я. А дождь капает ему прямо на лицо. Но оставаться здесь и разглядывать его, словно достопримечательность какую, не имеет смысла. Я пополз обратно.
— Теперь можешь спать, — сказал я Зейделю. — Когда устану, разбужу тебя.
— Накинь-ка на меня плащ-палатку и шинель, — сказал Цише. Я укрыл
Ползая туда и сюда, я весь вымазался раскисшей грязью и известняком. Дождь пошел сильнее. Он слабо шумел в траве. Если бы не этот шум, было бы совсем тихо. Моей плащ-палаткой был накрыт Вейс.
— Залезай ко мне под плащ-палатку, — сказал Зейдель. Это был совсем юный паренек — круглое лицо, круглые голубые глаза.
Мы тихо лежали рядом. Я проделал выемку в своем земляном валу, чтобы можно было смотреть и стрелять. Я лежал, а дождь постукивал по плащ-палатке. Я был совершенно спокоен, или мне так казалось. Время от времени всплывали разные видения: то будто под плащ-палаткой рядом Сокровище, то опять же не он, а Вейс. Но стоило забыться — снова Сокровище. Стучал дождь. Гартман-то все-таки умирал тогда!.. Верхушки деревьев — там над лугом — были недвижны, как неживые.
Под вечер я услыхал стон вправо от меня; стон повторился. Под плащ-палаткой закопошился Цише. Вейс, казалось, спал. Но через какое-то время он задвигал рукой. Я подполз к нему. В окопе стояла лужа. Я приоткрыл ему лицо.
— Тебе что-нибудь надо?
— Нет, — он улыбнулся, — мне хорошо.
Я хотел было тоже улыбнуться, но не вышло. Я накрыл его снова. Внутри у меня свербило: ведь он умрет! Но если ему хорошо? Однако нельзя же радоваться, когда кто-то умирает — пусть даже легко. Но быть может, это не так уж и страшно?
До меня снова долетели стоны.
Смеркалось. Потом стемнело. Я поднялся.
— Не попытаться ли нам сейчас перейти, господин лейтенант?
Он пробормотал что-то. Видно, уснул.
— Ах, уже темно?
Раненого в голеностопный сустав мы с Зейделем усадили на винтовки.
Вейс поднялся и заявил, что пойдет сам. Меня это удивило. Экольда пришлось нести.
Осторожно взбирались мы на железнодорожную насыпь. Вдруг левая нога у меня заскользила. Тот, на ружьях, приглушенно взвыл и крепче ухватил меня за шею. Мы перевалили через насыпь и пошли по направлению к деревне.
Навстречу нам двигалось много людей. Это был патруль и санитары с носилками. Мы передали им наших раненых. Цише и Вейсу я подал руку, но не нашелся, что сказать, — в голове было пусто. Прикоснуться к Экольду я не решился.
Мы четверо, оставшиеся невредимыми, пошли в деревню, и Бём с нами.
Мы вошли в темные сени. Бём постучал в дверь.
— Войдите! — крикнули оттуда.
Бём отворил дверь. При свете мерцающей свечи мы увидели, что там стоит в шинели наш батальонный командир. Окно было выбито.
— Бём! — воскликнул он и схватил его за руки. — Вы можете говорить? — спросил он и покосился на повязку.
— И даже курить, господин майор! — ответил Бём.
— Ну,
— Я вернулся с ними — они невредимы.
— И вчера их пришло не больше. Ступайте во двор напротив! У нас всего лишь одна рота в батальоне, под командованием лейтенанта Эгера.
Там во дворе стояли четыре походные кухни.
— Ренн! — воскликнул фельдфебель и подал мне руку.
По мне было уже все равно. Он стал меня расспрашивать. Не помню, что я ему отвечал.
На следующее утро мы отступили к Шайи.
Позиционная война
Позиционные бои в окрестностях Шайи
Порой мне кажется, что те две недели в Шайи пригрезились мне во сне.
Когда вечером, после боя у Сент-Мари, я стал разбирать на постое свои вещи и открыл ранец, то обнаружил там письмо, еще непрочитанное, прибывшее два дня тому назад.
«Мой мальчик! Сын пастора Альфред погиб, только запамятовала где. Вчера была у них. Просили тебе кланяться. Пастор сказал: желаю вам счастья, которое уже не суждено нам и нашему единственному сыну. По лицу текли слезы, и вскоре он ушел к себе. Соберись как-нибудь, напиши ему. Ты так красиво умеешь это делать. Больше писать не о чем. Каждодневно о тебе молюсь.
Я вышел из дома. На улице я встретил людей из роты. Какая-то старуха бранилась у своих дверей. Собачонка с поджатым хвостом метнулась за угол дома. Я видел все это, но ничего не воспринимал.
Мои товарищи сидели у себя в квартире, курили и молчали. Или играли в карты — при этом ведь люди тоже молчат. Все были угрюмы и сердились, когда их расспрашивали о сражении. Мне это казалось непонятным. «Хоть бы меня кто расспросил!» — подумал я. Но однажды после обеда наш новый командир роты лейтенант Эгер стал расспрашивать меня, при каких обстоятельствах был ранен лейтенант Бём. Рассказывая ему, как Бём закуривал сигарету, я почувствовал облегчение, когда Эгер рассмеялся, потому что мне вдруг стало страшно говорить о том, что там случилось с остальными.
Обойдя деревню, я вернулся домой. Вечерело. В квартире укладывали ранцы.
— Чем вы тут занимаетесь?
— Снова выступаем — ты что, еще не знаешь? — ворчливо сказал один. Другие даже головы не подняли.
Я занялся своим ранцем. Руки меня не слушались. Почему снова вперед? На черта они нас здесь кормили от пуза, когда сызнова в бой?
Кто-то рядом со мной пробормотал что-то об этом проклятом поле смерти. Впрочем, не знаю, так ли я его понял. Знать бы хоть, по крайней мере, куда нас теперь гонят! Говорят, где-то впереди наши и они залегли в ста пятидесяти метрах друг от друга, а кое-где даже ближе. Как это так, боже ты мой, и как я это выдержу?