Война всех против всех

Тыналин Алим

Получается, именно по этой дороге, туда, где мы еще и не были, недалеко от поворота на монастырь, дядя, если это был он, и ушел от меня с казной. Больше ему идти было некуда, поскольку отправься он в Равенну, то непременно наткнулся бы на нас.

А может, он так и сделал, просто притаился где-то в скалах, пока мы проходили мимо, а потом поехал дальше? Хотя нет, вряд ли, имперская сокровищница — это вам не пара мешков с слитками, а несколько десятков нагруженных мулов, таких трудно спрятать в горах. Так что да, наверняка он направился дальше в горы, сделает где-нибудь там крюк, а затем вернется в Равенну.

Глядя, как солдаты вытаскивают протестующих монахов

из келий и осматривают их скудные пожитки, я волновался, как никогда на свете и от беспокойства разве что ногти не грыз на руках. А что если дядя вовсе не планирует возвращаться в столицу? Что, если он просто хочет уехать к моему отцу и потом вернуться вместе с ним, с огромным войском и всей имперской сокровищницей? Тогда я действительно пропал и без денег буду связан по рукам и ногам.

Но поразмыслив, я все-таки решил, что дядя в любом случае вынужден будет вернуться в Равенну. Как он пойдет через всю Италию на север с такими огромными деньгами? Ему нужно приличное войсковое сопровождение, иначе первый же встречный отряд разбойников отберет у него все сокровища и даже не поблагодарит за доставку. Кроме того, я не сомневался, что вся эта операция с похищением казны из монастыря была чистейшей воды импровизацией, сделанной просто в отчаянной попытке опередить меня, а значит, дядя не успел хорошенько подготовиться. Наверняка все, что он успел сделать, это просто набрать мулов, грузчиков и погонщиков, а также минимальную охрану и сейчас старается поскорее вернуться в Равенну, чтобы с помощью денег вырвать у меня власть.

Короче говоря, к тому мгновению, когда хмурый Лакома подошел ко мне и сообщил, что золота в монастыре не обнаружено, я уже пришел к такому же выводу.

— Ладно, Красная Борода, не дуйся, — ласково сказал я бывшему грабителю. — Ты на самом деле сделал богоугодное дело и ее раз подтвердил, что монастырь Урсицина — это действительно прибежище святых людей, а мы своим приходом сюда как раз способствовали тому, что избавили эту обитель от тлетворного влияния желтого металла.

— Ты еще и зубоскалишь, богохульник, — заворчал Лакома. — Смотри, как бы тебя не поразил гнев божий, прямо на этом месте.

— Гнев, надеюсь, не поразит, потому что я разыскиваю эти деньги не просто так, а для того, чтобы направить во благо государства, — твердо ответил я. — А также, в том числе, и на обустройство мозаики в Баптистерии, а еще и на улучшение условий проживания и в этом монастыре, клянусь тебе. Мы отремонтируем эту церковь, построим здесь крепостные стены и устроим неподалеку отсюда пост в горах. Разве ты не видишь, какое здесь удобное место для обороны?

Чтобы успокоить своих подчиненных и, чего греха таить, также и собственную совесть, я подошел к мощам святого Урсицина, хранящимся здесь, в монастыре, преклонил колена и попросил прощения за святотатство. Никаких других аргументов, кроме того, что я собирался употребить эти деньги на для личного пользования, а на благо государства, у меня не было, и я надеялся, что святой учтет это мое оправдание и не будет таить на меня зла. В конце концов, мы с ним были в чем-то схожи, особенно в том, что вели до определенного момента беспутную и эгоистичную жизнь. Вздохнув, я поднялся с колен и направился к выходу из церкви.

Когда я выходил из здания, порыв ветра уронил передо мной лилию с венков, украшавших церковные двери. Как я говорил, эти цветы, луковицы которых привозили с низин, здесь выращивали монахи, потому что считали символом святого Урсицина. Мои люди и монахи тут же зашептались, сочтя это за благоприятный знак, а я, чтобы поддержать их восторг,

бережно поднял цветок и спрятал в тунику. Приятно осознавать, что твои просьбы и чаяния услышаны и одобрены потусторонними силами.

Парсаний так еще и не появился, поэтому я, переговорив с Лакомой и Донатиной, решил броситься в погоню за дядей на запад, по дороге в Рим. Евсений утверждал, что он нашел следы, оставленные дядиными верховыми животными, хотя как он мог увидеть это на камнях, ума не приложу.

Мы вернулись снова к повороту и объяснили Лаэлии, в чем дело. Впрочем, она уже поняла из бессвязного рассказа Парсания, проезжавшего ранее, что казну уже успели похитить.

— Да, не повезло тебе, Моммилус, — улыбнулась девушка. — Опять твой дядя опередил тебя. С таким родственником и враги не нужны, похуже любого будет.

Поскольку теперь наши войска двигались вместе, более того, ее остготы шли теперь впереди, так как занимали более удобную позицию в начале марша, моя военачальница теперь ехала вместе с нами.

— Ты не устала бороться с ними? — спросил я, указывая на варварские войска. — Не опасаешься их бунта?

Лаэлия быстро посмотрела на меня, удивленная тем, что я в кои-то веки завел разговор не насчет ее божественной фигуры или прекрасных глаз, а по поводу серьезных затруднений.

— Конечно, опасаюсь, Моммилус, — ответила она. — Это же грубые люди, как я ни стараюсь их подчинить своей воле, они все равно каждый раз пытаются проверить меня. Во-первых потому, что я женщина, а во-вторых, потому что они считают нас, римлян, слабее себя, варваров.

— А ты как считаешь, насколько это правда? — тут же спросил я, потому что этот вопрос и меня занимал последнее время. Ведь, по большому счету, это был самый важный вопрос из всех, что я задавал себе в последнее время. — Можем ли мы, римляне, противостоять варварам? Или мы уже настолько изнежены, что утратили все боевые навыки?

— Ну, посмотри на себя, Моммилус, — снова улыбнулась Лаэлия. — Разве ты тот, кто способен победить варвара?

— Физически вряд ли, но истинная победа куется ведь вот здесь, — и я постучал себя пальцем по лбу. — Особенно это касается человека, облеченного всей полнотой власти. Поэтому да, я тот, кто сможет победить любого варвара. Разве я уже не доказывал это своими делами?

Лаэлия перестала улыбаться, сдвинула брови, отчего ее лицо сразу посуровело и ответила:

— Нет, Моммилус, ты еще не сражался с варварами по-настоящему. Когда ты увидишь их бесчисленные армии, лютый голодный вой и яростный пыл в бою, то поймешь, что вся твоя вера в торжество разума над силой — это просто-напросто пустые побасенки. В бою важна необузданная свирепость, она одолеет любой разум. Совсем недавно у нас был единственный человек, который мог спасти империю — это полководец Аэций, победивший Аттилу. Но сделал он это только за счет того, что воспользовался силой одних варваров против других варваров. А потом сам же пал от руки вероломного римского императора, такого же хитрого и изворотливого, как ты.

Она злобно посмотрела на меня, так, что будь я впечатлительнее, то убежал бы отсюда куда подальше. Дело к тому времени уже шло к вечеру, вокруг стемнело и разведчики поскакали вперед разыскивать место для ночлега. Скалы вокруг почернели и стало холодать.

— Ну вот видишь, значит, этот император не был настолько умен, раз позволил себе убить такого умелого полководца, — возразил я. — Тебе не стоит сравнивать его со мной, я бы такую ошибку не совершил. Если бы у меня имелся под рукой такой полководец, как Аэций, я бы всячески превозносил его.