Восток
Шрифт:
Отмыв, как вышло, раны, срезал вокруг шерсть и занялся лечением. Кое-где работал иглой и нитью, а где тратил на мохнатую вражину драгоценную заживляющую мазь. Крыс терпел, сопел и поскуливал в особо болезненные моменты. Закончив ворочать мутанта с бока на бок, пластун переложил того на подстилку из относительно чистого куска турьей шкуры, где незваный гость заснул.
Уходя в ночь, Дунай оставил выскобленный им раньше кругляш из того же материала, что и трубы. В кругляшок, вышедший настоящей миской, налил воды. Положил у самого носа мирно дрыхнущего мута кусок вяленого мяса из собственных запасов и двинулся домой. Решая про себя – как поменять ловушки на подходе к схрону. Чтобы не обнаружить в следующий раз в лучшем случае парочку вормов,
Вернувшись через неделю, зная, что отсиживаться ему предстоит не меньше суток из-за рыщущих наверху мохначей, крысособаки Дунай не нашел. Порадовался, потратил несколько часов на устройство новых способов борьбы с незваными гостями и забылся чутким сном. В себя пришел от скребущего звука в одном из отнорков, потянулся за луком и замер. Через только что заделанный острыми кусками проржавевшей арматуры ход лез крысопес. Тот самый, с заметными белыми пятнами на боку и с куском ляжки нео в зубах. Кусок был свежим, с кровью, разве что не парил. Мутант ловко спрыгнул вниз, не уронив добычи, и важно прошел в сторону пластуна. Мыслеобраз, посланный пластуну крысособакой, сложился в слова: «Мясо, вкусно, тебе».
«Вот спасибо…» – подумалось пластуну. Поняв, что теперь не заснуть, Дунай сел и начал, как мог, общаться с мутантом.
Оно вышло совсем не тяжело. Крысопес оказался на диво сообразительным, сидел напротив пластуна и мастерил несложные образы, проникающие в голову Дуная короткими осознанными мыслями. От мяса, само собой, пришлось отказаться, но мутант не обиделся. Когда пластун достал свой припас и начал есть, хрустя сухарями и пережевывая сушеное турье мясо, четвероногий сосед немедленно занялся ляжкой мохнача. Дунай ел, запивая жесткий провиант водой, и думал, думал, думал.
Стало хорошо заметно, как крысопес оправился от ран за отсутствие Дуная. Кое-где мутант немного и округлился, накопив необходимый запас жира под толстой, колючей и жесткой шкурой. Сейчас крысособака жрала собственнозубно загрызенного где-то неосторожного детеныша нео и в ус не дула, даже не косясь на несомненно опасного для ее персоны хомо. Это-то одновременно и радовало, и настораживало пластуна.
«Эй, друг?» – потянулся мысленно к хрустящему мослами мутанту. Тот оторвался от еды, повернувшись к Дунаю мордой. То еще зрелище, если уж честно. Крысособак крысособаками назвали вовсе не зря. Подозревал пластун, что от крыс тут совсем немного, в отличие от собак, но внешне что-то от грызунов присутствовало. Вытянутая мордень с узкими щелочками глаз, голый длинный хвост-хлыст, раскоряченные цепкие лапы с когтями, шерсть, жесткая и короткая, серая с пятнами. Клычища, всякие там моляры, премоляры и резцы, очень серьезных размеров и прочности с остротой. Страх и ужас, а не зверь, пусть и не самый большой.
Пластун помнил, как пытались ужиться с ними в Кремле еще совсем недавно, и как оно не вышло. Сейчас, глядя на прекратившего трапезу крысопса, Дунай задумался про то время. Не зря ли поторопились умницы-монахи, не рано ли уничтожили все поголовье этих зверюг внутри Кремля? Крысопес, как почуял, поднял вопросительно оборванные уши, коротенькие, покрытые только розовой, в темных пятнах кожей.
«Я друг»,– стукнуло в голове пластуна. Спокойно так и ровно, без угроз, хотя зверь точно почувствовал мысли Дуная.
«Я тоже.– Пластун почесал в затылке.– Как пролез в нору?»
«Тяжело. Острые колючки».– Пес вывалил красный длинный язык и показал бок, ободранный о железные ломаные штыри, что Дунай натыкал в том самом лазе, откуда и вывалилась крысособака. Шкура в нескольких местах алела свежей кровью.
«Больно?» – Пластун мысленно погладил зверя по колючему загривку.
«Нет. Зажило».– Крысособака растянула морду в ухмылке, двинулась к Дунаю и ткнулась вытянутой головой тому в бок, немного настороженно подняв уши. Пластун протянул руку, положив ладонь на мощную шею, провел пальцами вдоль жесткой шерсти, почесывая ногтями толстую кожу. Мутант неожиданно плюхнулся
Пасюка собственные родичи не признавали. Как понял пластун, был он не из местных стай, забрел откуда-то. И никогда не жрал редких товарищей Дуная, заходивших на территорию стаи. И не нападал на других хомо, живших по окрестностям. Нео, вормы и дампы – те да, добычей сильного, более крупного, чем остальные соплеменники, крысопса, становились постоянно. Пасюк, как понял пластун, отличался от сородичей не только размерами, но и инстинктами, неожиданно всплывшими в этой образине и явно переданными через множество поколений от его настоящих предков, бывших верными товарищами людям веками, да что там – тысячелетиями. Что уж там случилось у Пасюка в последнюю драку со стаей, Дунай так и не узнал. Крысопсу на прошлое оказалось совсем наплевать, звериная память этого наружу не выпускала. А вот заботу и ласку пластуна крысюк запомнил очень хорошо. И другом Дуная стал быстро.
Через месяц лохматый спутник, уже спокойно откликающийся на Пасюка [6] , постоянно ходил с пластуном в глубь города. Вынюхивал опасность издали, прикрывал тыл, когда надо – бросался в драку так, что только клочки по закоулочкам разлетались. В Кремле про крысопса никто не знал, Дунай своих тайн старался не выдавать. Мало ли чего?
Нео у моста действительно решили не связываться с одинокой крысособакой. Понять их просто: сил потратишь много, а толку? Юркие невысокие хищники чувствовали себя в развалинах как дома. И хорошо, что на территории бывшей академии у них не сложилось создать целую колонию. Потому Дунай с Пасюком уже без опаски двигали к своему схрону-берлоге. Оставалось совсем недолго, вот-вот должен впереди вырасти горб обрушившегося во время войны здания.
6
Пасюк и означает обыкновенную серую крысу (т. е. не академично-верное биологическое название), всего-навсего. В данном случае Дунай, не задумываясь, называет крысу Крысой и не парится, т. к. имя краткое и не заставляет произносить его долго. Прим. автора.
Как-то раз Пасюк приволок ему прямоугольник, покрытый чем-то гладким и прозрачным, пусть и в пыли с сажей. Пластун долго чистил ровную поверхность, черт-те как уцелевшую после двух веков с момента Войны. И, затаив дыхание, прочел немного странные для него буквы: пост номер пять, казарменный блок ВА РВСН им. Петра Великого. То есть, подумалось ему, оказался он ни в чем ином, как в древней гриднице, которую населяли ранее предки-воины. Вот ведь как бывает, можно было бы и не поверить, но так и вышло. Спасли вещие щуры своего потомка, дали ему возможность и дальше бороться за родную землю, очищая ее от нелюди. Стало тут Дунаю как-то по-доброму тепло. Вроде как, какая разница, где спасаться, ан нет. Судьба да снова везение? Так оно и есть, наверное.
Пониже его «казармы» находился еще один из выходов из берлоги, самый, пожалуй, и опасный. Не знал Дунай, что было тут ранее, но место не любил. Плохое было место, темное и злое. Вот пластун им и воспользовался, когда наткнулся на один из четырех выходов. Прошел по нему до конца, внимательно смотря по сторонам. Ход оказался немаленьким, и шел пластун по нему долго. В какой-то момент навалилось, накатило на него жуткое одиночество, захотелось свернуть или пойти назад. Темнота впереди давила, выворачивала наизнанку, но Дунай шел дальше. Дошел, вылез под серое небо на пятачке, окруженном скрученными в спирали, зло поскрипывающими деревьями.