ВОССТАНИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ
Шрифт:
Кто знает, сколько мы просидели бы так. От неспокойных мыслей нас отвлек радиоприёмник, возвестивший:
– Внимание! Внимание! Говорит Москва. От Советского Информбюро!..
В тот вечер в нашу небольшую редакционную семью снова вернулся лейтенант Борис Лемперт. Он просто дольше обычного задержался в какой-то роте и теперь пришел назад. Правда, он не занимал уже места у радиоприёмника и его большая голова не нависала над столом, но мы, его товарищи, может быть, даже явственней, чем прежде, слышали его голос, видели его торопливую походку, чувствовали его дыхание, ощущали его тепло. Поэтому-то мы так взволнованно и нетерпеливо ждали ответного письма
На самом деле ответ пришел вовремя. Увидев письмо, мы растерялись. Васька Сокол побледнел, а Тимофеич принялся с невиданной быстротой хватать буквы из кассы.
Потом каждый из нас по очереди держал в руках мелко исписанные листки, разглядывал чернильную кляксу на последней страничке и думал об Алике, о том, что он уже совсем большой парнишка, скоро ему будет два года и он ждёт письма…
Мысли эти наполняли наши сердца невыносимой горечью.
В редакцию, как всегда тихо, вошел капитан Перфильев. Мы встали, приветствовали начальника и постарались, как умели, скрыть письмо. Может быть, поэтому капитан сразу заметил его.
– «Лейтенанту Борису Лемперту», – прочитал он и умолк.
Наступила тишина. Её прервал Тимофеич.
– Не суждено было лейтенанту увидеть сына! – сказал он и громко, тяжело вздохнул. Больше никто ничего не сказал.
Это случилось в одну из тех ночей, когда молодой снег, словно дождавшийся наконец своего часа, сыпался без конца, покрывая все окрестности белой мглой. В редакции уже кончили работу. Мы с Васькой Соколом только было успели вынести из типографского грузовика свежий тираж газеты, как начался обстрел. Артиллерийский снаряд лёг в двух шагах от машины. Мы бросились на землю, а когда подняли головы, то увидели, что от нашей походной типографии осталась лишь куча железного лома; по ровному и большому крестьянскому двору ещё катилось колесо и наконец упало в воронку, только что вырытую снарядом.
Утром наш капитан вернулся из политотдела и сообщил, что меня командируют в Москву для получения походной типографии. Через час я прощался с товарищами. Тимофеич вышел провожать меня. Шли молча. Перед самым расставанием он напомнил:
– В Москве надо будет зайти к Алику!.. Смотри не забудь!
Я уже и сам думал об этом. Мне предстояла встреча с Аликом – в этом я не сомневался, – но что я мог сказать его матери?.. В вагоне мне удалось забраться на третью полку. Прижатый к самому потолку, под которым скопились густые облака махорочного дыма вперемешку с крепкими парами солдатского пота, я почти четверо суток лежал на полке и думал о том, что я скажу матери Алика. После долгих раздумий я всё же пришел к решению: надо сказать всю правду, не скрывать ничего. Это будет лучшим объяснением и оправданием нашего поступка.
И снова я спрашивал себя: что заставило нас, бывалых солдат, не раз стоявших лицом к лицу со смертью, что заставило нас задержать извещение медсанбата? Почему мы вместо похоронной отправили случайно оставшееся письмо? Зачем обманули женщину и ребенка, которые, верно, с тревогой прислушиваются к каждому шороху, к каждому стуку в дверь, ожидая
Тут же возникал и другой вопрос: как поступил бы лейтенант, если б это случилось с одним из нас…
Четверо суток тянулись без конца. Из вагона я вышел с позеленевшим лицом. В тот же вечер отправился разыскивать Лемпертов; в первую очередь лучше всего решить самую сложную задачу.
Во дворе небольшого домика женщина снимала с верёвок хрупкое, перемёрзшее бельё. Она сразу догадалась, откуда я, и радостно воскликнула:
– Вы от Бориса? Пожалуйста, заходите!
Она быстро отнесла куда-то бельё и вбежала вслед за мной в комнату, раскрасневшаяся, радостно взволнованная:
– Садитесь же! Прошу вас! Я слушаю…
Со стены смотрел на нас лейтенант. Его большая голова чуть склонилась набок, в глазах затаилась лукавая улыбка. Казалось, он собрался послушать, как я выйду из этого трудного положения и что скажет его подруга, узнав о нашем поступке. А мы сидели друг против друга молча и тоже чего-то ждали.
– Где же Алик? – спросил я неожиданно громко. Очень уж хотелось оттянуть разговор о лейтенанте!
Мой вопрос смутил женщину; она как-то странно покраснела – большими, неровными пятнами. А я, ничего не понимая, продолжал:
– Парнишке уже два года исполнилось. Мы ведь все о нём знаем…
Тогда женщина, только что устало опустившаяся на стул, вдруг поднялась.
– Алика нет, – сказала она тихо.
– Ничего, я подожду, – ответил я.
Она устремила на меня невидящий взгляд и понурила голову. После короткого молчания повторила тихо, но решительно:
– Алика нет! Вы понимаете?..
– Что-нибудь случилось с ребёнком? – переполошился я.
Она стояла неподвижная, строгая. Наконец сказала в третий раз:
– Его нет! Его никогда не было! Понимаете?
– Кого не было? – развёл я руками, потому что действительно не понял, о чём говорила женщина.
– Я же говорю вам!.. – Во влажных глазах её застыло выражение страха и мольбы. Так смотрят дети, совершившие проступок и ожидающие наказания.
– Я же говорю вам… – повторила она тихо и почему-то оглянулась. – Я же говорю: не было Алика! Вы понимаете? Никогда не было! Никогда!
И, повернувшись лицом к стене, горько разрыдалась.
Потом она сидела против меня и почти шепотом рассказывала:
– Во время эвакуации я родила мертвого ребенка… Борис тогда был уже на фронте. В чужом городе у меня никого не было. Не с кем было посоветоваться, некому рассказать…
Она говорила тихо, не глядя на меня, глаза её всё время были закрыты.
– Он так ждал ребенка! Если бы вы знали! Всё мечтал о сыне… Мы вместе мечтали. За несколько месяцев до родов у нас уже было решено, что, если родится сын, мы назовем его Александром… Александр – это так красиво! Алик! Как же я могла написать на фронт, что Алика нет? Я знаю Бориса!.. Вы понимаете?..
Со стены смотрел на нас Борис. Его большая голова была чуть склонена набок, и умная, немного лукавая улыбка озаряла его лицо. Казалось, он вместе с женой спрашивал: «Вы понимаете?..»
ДЕТСКИЙ БАШМАЧОК
Семён Дайн был спокойный, на редкость неразговорчивый человек. В роте его голос слышали разве только во время переклички да ещё возле кухни, при раздаче пищи.
К слову сказать, возле кухни Семён всегда появлялся одним из первых. Видно, не терпелось ему.