ВОССТАНИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ
Шрифт:
Едва только мы вышли из леса, как заморосил холодный, пронизывающий дождь, один из тех весенних дождей, которые по своей жестокой назойливости ничуть не уступают осенним. Днём стояла ласковая, тёплая весна, а к вечеру наступила холодная, тоскливая осень. В апреле это бывает…
Франтишек шел молча. Ему трудно было разговаривать с нами, потому что в запасе у него оказалось не больше десятка русских слов. Чтобы речь его была понятна солдатам, Франтишек припоминал известные ему польские слова, не брезговал и немецкими, помогал себе жестами, и
Теперь же, в этой сырой, промозглой мгле, когда под ногами чавкала разбухшая земля, ни у кого не было охоты разговаривать. «Кто знает, сколько продлится этот дождь и какую часть пути удастся одолеть за ночь? Возможно, пройдем какой-нибудь десяток километров и выбьемся из сил. Тогда уж на отдых не надейся: утром всё придётся сушить да автомат чистить целых полдня. Хоть бы завтра установилась погода!» Примерно такие мысли бывают у каждого солдата, молча шагающего по грязи под проливным дождём.
Вдруг я почувствовал, что кто-то потянул меня за рукав. Когда я обернулся, Франтишек схватил мою руку и спросил:
– А когда Франтишек давать автомат?
Вопрос прозвучал неожиданно, и ответить на него было не так легко: Наш командир роты отправил Франтишка в «тыл», к подводам, причём только на должность помощника ездового. По-видимому, хотел вначале как следует с ним познакомиться.
– Ты бы спросил об этом у старшего лейтенанта или у старшины… – пробормотал я.
– Эх! – Вздохнул он. – А Франтишек мечтовал… думал… Так много думал Франтишек!
Мы снова шагали молча. Казалось, солдаты уже свыклись с дождём. Франтишек шел рядом со мной. Мучительно подыскивая слова, мешая в одно чешскую, польскую, немецкую и русскую речь, он рассказывал.
Сам он из Орлова – крошечного селения на Балканах. Через Орлов протекает речка Попрад… Больше трёх месяцев шел он пешком, чтобы попасть к нам, в Советскую Армию. Пришлось перевалить через горы, перейти вброд несколько речек, дважды бежать из караульных помещений, питаться сырым картофелем, пересечь линии двух фронтов…
Я перебил его вопросом:
– Откуда же ты узнал, где находится Советская Армия?
Франтишек на миг остановился. В темноте я всё же уловил его взгляд. Мой вопрос его страшно обидел. Ему, видно, было непонятно, как это взрослый человек может серьёзно спрашивать о том, что известно и малому ребенку.
И всё же, немного подумав, он принялся объяснять:
– Как я знавать, где Руда Армия? Шудак! А кто не знавать, где Руда Армия? Ты скажи, ну скажи, кто не знавать, где Руда Армия? У нас в Орлов все люди – понимайшь? – все люди – женщины, старики, детско – все сидят ночь, ещё ночь, каждый ночь и считают, где теперь Руда Армия, когда Руда Армия придет на Орлов? Ты понимайшь? Розумишь?
Он до того разгорячился, что последние слова его слышала, верно, вся рота. Смутившись, Франтишек на некоторое время умолк, но немного погодя снова разговорился:
– Вся Чехословенска, Боймен унд Мейрен (Богемия и Моравия.) города и
Затем мы снова долго шли молча и прислушивались к монотонному шуму дождя. Франтишек, правда, что-то бормотал, но уже тихо, как бы про себя. Слов его невозможно было разобрать.
Уже много позже, спустя час, а то и больше, Франтишек снова нашел мою руку, крепко пожал её и вдруг заговорил о своей сестре.
И тут спокойствие покинуло его. Поминутно хватая меня за руку или дёргая за рукав, он рассказывал, как гитлеровцы забрали всех девушек, в том числе и его сестру, и угнали в Гамбург. Девушка прислала отчаянное письмо… Писала, что руки на себя наложит… Франтишек больше не мог оставаться дома. Он решил, что только в Советской Армии он сможет отомстить за вывезенных из Орлова девушек, за свою несчастную сестру!
Так рассказывал Франтишек под нудный аккомпанемент дождя и вдруг прервал свою речь тяжелым вздохом:
– Вот когда мне дадут автомат…
Мысль о том, что ему не дали оружия, наполняла сердце Франтишка горечью. Он умолк и приуныл. Всё вокруг тоже молчало. В тишине слышно было, как шумит дождь да хлюпает вода под ногами…
Так мы прошли несколько километров. Потом дорога свернула в лес, и идти стало легче: было не так сыро. Солдаты приободрились, повеселели. Кто-то принялся насвистывать песенку. Франтишек шагал рядом со мной и снова что-то говорил, говорил… Я старался представить себе его разгоряченное лицо: чувствовалось, что он очень возбуждён.
– Эх, если бы в Орлов знали, что Франтишек уже в Руда Армия! – неожиданно воскликнул он. – Эх, если бы в Орлов знали!..
Одно слово доставляло Франтишку особую радость. Обращаясь к нему, солдаты, естественно, называли его «товарищ Франтишек», и это обращение приводило его в восторг: лицо его покрывалось румянцем, глаза вспыхивали, он благодарно кивал головой:
– Правильно! Ту-ва-рищ Франтишек! Ту-ва-рищ! Правильно! – и при этом поднимал правую руку с крепко сжатым кулаком.
Мы частенько видели Франтишка. Обычно он сидел на козлах хозяйственной подводы, локтем правой руки прижимал к колену конец вожжей и задумчиво насвистывал какую-нибудь песенку – о высоких Татрах или о злой разлуке. Завидев его, солдаты принимались ещё издали кричать:
– Товарищ Франтишек! Товарищ Франтишек!
Он мгновенно вскакивал на ноги и принимался весело кивать головой:
– Правильно! Ту-ва-рищ Франтишек! Правильно!
Он смотрел на ребят внимательным, немного печальным взглядом. Трудно сказать, чего больше было в этом взгляде: любопытства к жизни роты, горечи из-за слишком краткого свидания или зависти… Франтишек долго смотрел вслед уходящей роте, каждому кивал головой, а встретившись со мною взглядом, вздыхал, разводил руками и без слов давал понять, что мечта его ещё не сбылась, автомата ему пока не дали.