ВОССТАНИЕ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ
Шрифт:
В углу одиноко висело распятие. Сын божий не без удивления разглядывал грязные карнизы под потолком и стену, на которой чья-то рука старательно наклеила обертки от конфет, лубочные картинки и иллюстрации из журналов, а между ними – сердечки, вырезанные из серебряной фольги. В кухне, наполовину занятой большой печью, тоже никого не было. Семён приподнял заслонку, заглянул в печь. Она была холодная.
Возникал вопрос: если в доме никого нет, кого же охранял часовой?
Было ясно, что майор живет не здесь. Ни постельных принадлежностей, ни койки в хате не было. Стало быть, тут помещалась только канцелярия. В этот ранний
И снова вставал вопрос: кого же или что охранял тут часовой?
Семён Дайн стоял в маленькой кухоньке и мучительно искал ответа на вставшие перед ним вопросы. Тут-то и увидел он на полу детский башмачок. Почему-то один этот башмачок лежал на полу, посреди кухни. Семён поднял его и долго разглядывал. Сердце заныло. Вспомнилось: три года не держал он в руках детской вещицы. Три года! А поди же, кажется, будто только вчера это было: приехал он в Николаев и два часа рыскал по детскому универмагу. Чего только не накупил он тогда для своего сынишки! Среди вороха вещей и игрушек были, конечно, и башмачки. Кожаные, красненькие, с кисточками. Ну что это были за башмачки! Башмачки-крошки, в каждый из которых влез бы разве что один его палец. Вероятно, поэтому и казались они такими милыми…
Ещё в сенях Семён Дайн приметил лестницу, которая вела на чердак. Сейчас он подумал, что, поскольку всё равно придётся ждать, не надёжней ли будет спрятаться на чердаке. Там, верно, есть слуховое окошко, через которое можно понаблюдать за тем, что происходит на улице… Он вышел в сени. Дверь снова скрипнула.
Стоя у слухового окна и упираясь головой в черепицу крыши, Семён разглядывал деревенскую улочку. Ни единого звука – ни человеческого голоса, ни петушиного крика, ни мычания коров, ни собачьего лая; деревня словно вымерла. Вокруг было пусто и тоскливо.
«Но кто-нибудь должен же прийти!» – убеждал себя Дайн и, напрягая слух и зрение, прижимался головой к черепичной крыше. Чтобы мысли снова не унесли его к жене и сыну, он стал про себя считать: «Один… два… три… пять… двенадцать… двадцать…»
К дому подъехала легковая автомашина, из неё почти на ходу выскочил немецкий солдат. Он толкнул ногой калитку. Вслед за ним из машины вылез невысокий широкоплечий, звенящий медалями и крестами майор. Шумно и тяжело ступая, он сделал несколько шагов по направлению к дому.
– Где часовой? – резко спросил он у солдата.
Солдат захлопнул калитку, подскочил к двери и, прежде чем открыть её, громко окликнул часового. Не получив ответа, он повернулся к майору и недоумевающе доложил:
– Его нет, господин майор!
– Глупая свинья! – процедил майор и, скрипнув сапогами, крикнул: – Немедленно найти эту свинью и доставить ко мне!
Теперь уже Дайн не сомневался, что этот офицер и был тот самый майор, которого он ждал. Разведчик не знал по-немецки, но, когда солдат помчался за хату и, вернувшись оттуда, что-то испуганно доложил офицеру, Семён понял: речь шла об исчезнувшем часовом.
Майор на минуту задумался, потом снова отдал приказание солдату. Тот вошел в дом.
Семён
Сложив бумаги в машину, солдат вернулся в дом. Через минуту он снова появился на пороге, нагруженный книгами, папками, пачками бумаг.
«Так вот что охранял часовой!» – смекнул Семён Дайн.
«Майор… солдат… шофёр… – всего трое», – считал он про себя. Их трое, а он – один. Правда, он мог бросить ручную гранату, но это не входило в его планы. Это не только ничего не дало бы, но испортило бы всё дело. Предположим, он убил бы всех троих, а что толку? Ему приказано привести «языка», живого «языка». Для этого его, Дайна, отозвали из роты, оказали высокое доверие, дали ответственное задание…
«Надо действовать с умом!» – твердил про себя Семён и чувствовал при этом, что время убегает, как вода в быстрой речке. Вот солдат снова подошел к дому… уже в третий раз. Если теперь он заберет последнюю пачку бумаг, машина уедет – и поминай как звали… Так не должно быть!
Вдруг в доме раздался стон – громкий, протяжный, мучительный. Это было настолько неожиданно, настолько тревожно, что солдат, прибежавший за бумагами, остановился как вкопанный, с разинутым от испуга ртом. Однако он тут же спохватился и побежал в сени, к лестнице. Ему показалось, что стонал кто-то именно на чердаке… А кто же кроме часового мог там быть? Значит, с ним что-то приключилось!
Семён Дайн притаился на чердаке, возле самой лестницы. Он больше не стонал. Он ждал. По лестнице поднимался немецкий солдат. Вот из люка вынырнула его голова, ещё одна-две ступеньки – и он окажется рядом с Семёном. На чердаке было темно, солдат ничего не видел, да ему и не положено было видеть.
Одним ударом Дайн уложил его на месте. Потом оттащил от люка, чтобы ноги не висели над лестницей. «Осталось двое, – думал разведчик. – Всё меньше, чем трое».
Теперь Семён шел к майору. Нет, не шел, так не ходят. Он сделал всего три шага: два – по лестнице, третий – через сени. Он был страшен. Увидев его, майор лишился речи. Семён, правда, толкнул его, но толчок этот он позволил себе только «для внушения».
Обезоружить майора после такой встречи оказалось не так уж сложно, куда труднее было оттащить его в машину. Шофёру, который, видимо, тоже до смерти перепугался, Семён Данн показал свой внушительный кулак, в котором… Впрочем, шофёр сразу понял, что от него требуется. Он включил мотор. Семён залез в машину и для порядка хорошенько притиснул майора.
– Сюда! Теперь налево. Теперь сюда сворачивай!.. – указывал Семён.
Машина мчалась на предельной скорости, готовая каждую секунду опрокинуться и разбиться. Шофёр только один раз позволил себе повернуть голову, но, увидев кулак Семёна, проникся ещё большим почтением к советскому солдату.
…Уже позже, после того как навстречу разведчику выскочили сержант и два бойца, когда машина остановилась и задание, можно сказать, было выполнено, кто-то из солдат заметил, что в руке Семёна Дайна был не нож, не граната, как того следовало ожидать. Нет! Впопыхах, сам того не подозревая, а может быть, по силе своей ненависти и любви вполне логично, Семён зажал в огромном и страшном кулачище… детский башмачок.