Восхождение Плотника. Том 5
Шрифт:
Я подошёл и положил на плечо Древомира руку.
— Не переживай, дед. Мы сюда ещё вернёмся.
Древомир дёрнулся от прикосновения и резко повернул голову. В глазах блеснула злость, за которой прятался страх.
— Я и не переживаю! Нашёл тут переживающего! — рявкнул Древомир, и голос его сорвался на хрип. — За собой лучше следи! Умник, хренов.
Он стряхнул мою руку, развернулся и зашагал к саням, ссутулив плечи и бормоча под нос что-то неразборчивое. Я смотрел ему в спину и видел, как на ходу старик провёл тыльной стороной ладони по глазам, сделав вид, что стирает с
— Вернёмся, — повторил я себе под нос.
Древомир забрался на передок последних саней, подоткнул тулуп и обернулся ко мне.
— Ты давай, это. — Древомир затих подбирая слова, а потом как всегда ляпнул то что вертелось на языке. — Не подохни там. Придурок. А то ведь, мы без тебя тоже того… Подохнем. — Шмыгнув носом, он хлестанул лошадь вожжами и умчался в сторону Яриловки даже не дав мне возможности что-то сказать.
Полозья заскрипели по утоптанному снегу, и фигура деда стала таять в морозной дымке. Провожая обоз я почувствовал как ко мне подошел Велимудр. Почувствовал потому что от его фигуры исходила невероятная мощь.
— Пойдём, — Велимудр ткнул посохом в снег и зашагал к лесу.
Я двинул следом по направлению к роще. За следующие полчаса мы не обмолвились ни единым словом. Велимудр шептал что-то, а я зыркал по сторонам выискивая опасность. Глупо как-то. Я мог чувствовать движение существ через корневую сеть, но всё равно полагался на глаза.
Когда из-за стволов проступило молочное сияние белых дубов, Велимудр замедлил шаг и встал на краю поляны. Двенадцать кривых деревьев мерцала тёплым молочным светом, от которого по снегу разбегались зеленоватые блики.
Алтарный камень в центре круга подёрнулся тонкой коркой инея, и на серой гранитной поверхности серебрились кристаллики. Воздух здесь ощущался иначе, плотнее и теплее. Как будто деревья создавали вокруг собственный микроклимат, отгораживаясь от зимы невидимой стеной.
Велимудр воткнул посох в снег у края поляны и расправил плечи. Морщины разгладились, а бездонные зелёные глаза вспыхнули так, что я невольно прищурился. Передо мной стоял не дряхлый старик, а хозяин рощи, вернувшийся в свои владения, чтобы готовить их к обороне. Увидь я такого год назад, решил бы что наткнулся на древнее божество или попросту спятил.
— Стой здесь и смотри, — негромко обронил он, не оборачиваясь. — Глядишь научишься тому, чему Пелагея при всём желании обучить не сможет.
Он шагнул к ближайшему дубу, первому от входа на поляну, и положил обе ладони на белёсую кору. Постоял так секунд пять, не шевелясь и не дыша, а потом заговорил на гортанном языке, знакомом мне по первому визиту в рощу. Незнакомые слоги потекли без остановки, каждый звук усиливал свечение дуба.
Кора под пальцами Велимудра вспыхнула молочным сиянием. Свет пробежал по стволу от корней до нижних ветвей и перекинулся на соседний дуб. Спустя минуту сияние прокатилось по всем деревьям и они стали мерно пульсировать свечением в сгущающихся сумерках.
Я следил за тем, как старик прижимает ладони к стволу и нашёптывает слова, не принадлежавшие ни одному известному мне языку. Забавно, но я кое-что заметил. Прикасаясь к дубу он поглощал его
Слова которые он шептал были предназначены не деревьям, этими заклинаниями или мантрами он усиливал своё тело, для того чтобы оно могло выдержать мощь живы рвущейся наружу. И правда занятный опыт. Я бы точно смог так же, осталось запомнить что он там нашептывает и попробовать повторить.
А ещё Велимудр не просто напитывал деревья живой, он закладывал в каждый ствол сложную руническую вязь. От каждого дуба к соседнему тянулись зеленоватые нити, проступавшие сквозь почву и кору. Они оплетали деревья словно канаты. Между стволами повисла светящаяся паутина, и по ней перебегали искры, перескакивая от дерева к дереву всё быстрее.
Велимудр перешел к новому дереву и повторил процедуру, потом к следующему и к следующему. Когда же он добрался до шестого дуба, жива в воздухе сделалась такой плотной, что я не просто чувствовал её, я видел зеленоватое марево повисшее в воздухе.
На седьмом дубе Велимудр повысил голос, и гортанные слоги зазвучали чётче, с нажимом. Я уловил в его речи повторяющийся рисунок: одни и те же фразы возвращались через равные промежутки времени. Старик переходил от дерева к дереву и всякий раз повторял этот цикл заново, надстраивая всё новые и новые слои энергетической защиты.
У девятого дуба паутина между стволами разгорелась ярче, и из зеленоватых нитей проступили руны, видимые уже простым глазом. Они висели в воздухе, медленно поворачиваясь вокруг оси, и от каждой расходились тонкие лучи, упиравшиеся в соседние символы. Руны выстраивались в цепочки, цепочки стягивались к алтарному камню, и камень начал подрагивать, сбрасывая с поверхности крупинки инея.
У последнего, двенадцатого дуба, старик замер на несколько секунд, прежде чем опустить ладони на кору. Потом выдохнул, и в этом выдохе прозвучал последний слог, замыкающий цикл. Кора вспыхнула под его пальцами, и в ту же секунду все двенадцать деревьев полыхнули разом, залив поляну молочным сиянием и обрати полумрак в белый день.
Свет держался секунд тридцать, может, сорок, а потом угас, оставив после себя лишь ровное мерцание. Рунная паутина между деревьями растаяла, втянувшись в стволы, но я чувствовал, что она никуда не делась, просто скрылась с глаз и продолжает работать на полную мощность.
Роща переменилась. Час назад она просто стояла и светилась, а теперь от неё расходилось плотное равномерное давление, расползавшееся от алтарного камня во все стороны. Жива бурлила в воздухе и стелилась по земле, казалось сделай я неловкое движение, прикоснись к защитному контуру и меня испепелит к чёртовой матери.
Странно всё это. Зачем в таком случае я нужен Велимудру? Разве кто-то способен прорваться через такое? И вообще? Как он смог потерять восемь рощь из десяти?
Велимудр опустил дрожащие руки и повернулся ко мне. Лицо его сильно посерело, а глаза угасли. Морщины углубились и кожа стала больше похожа на высохший пергамент. Ткни её пальцем и рассыпится. Старик влил в ритуал если не всю, то львиную долю имевшейся живы.