Восхождение Плотника. Том 4
Шрифт:
— Видишь эту кучу? — обратился я к Борзяте. — Продай всё что сможешь, нам тот хлам без надобности.
Борзята моргнул пару раз, челюсть его медленно опустилась, а маленькие глазки заметались между мной и кучей вещей.
— И… И всё? — выдавил он севшим голосом.
— А что ещё? — удивился я.
Борзята нервно провёл ладонью по бороде и наконец выдохнул, будто из него выпустили воздух.
— Я думал ты мне отомстить хочешь, — пробормотал он. — За то что я по указке Микулы с тобой торговать перестал. Когда ты пришел, я уж было решил что к позорному
Услышав эту чушь, я расхохотался.
— Борзята, ты когда по Микулиной указке перестал со мной торговать, ты ж мне только лучше сделал. Благодаря этому я поплыл в Дубовку, вышел на Кирьяна и узнал настоящую цену нашей мебели. Так что если разобраться, своим отказом ты мне только помог.
Борзята уставился на меня так, будто его только что помиловали у эшафота и вместо петли вручили пряник. Губы его задрожали, глаза заблестели, и я испугался что он сейчас расплачется прямо посреди горницы.
— Ярый, я… Я ведь не хотел… Микула грозился что лавку мою спалит, а товар конфискует, — забормотал купец, теребя полу кафтана. — Ты пойми, у меня семья, дети…
— Всё. Забыли. — Отрезал я стальным тоном. — Это дело прошлое. Лучше скажи, за сколько можешь продать этот хлам? Мне деньги нужны, и срочно.
Борзята мгновенно преобразился. Глаза перестали бегать, плечи расправились, а на лице проступило знакомое хищное выражение, с которым он обычно прикидывал прибыль. Купец подошёл к куче вещей, присел на корточки и принялся перебирать каждую, оценивая с профессиональной цепкостью.
— Ковёр потёртый, но волк хороший, северный, — бормотал он. — Подсвечники медные, за пару серебрух уйдут. Посуда расписная, тут копейки, но оптом можно пристроить. Ткань добротная, на ярмарке за неё дадут прилично. В целом золотых на двенадцать-пятнадцать наберётся, если с умом продавать.
— Годится, — кивнул я. — Забирай и продавай как можно скорее. Только ткань не продавай, отнеси её Клавдие. Она найдёт куда её пристроить.
Борзята вскочил на ноги с прытью, нехарактерной для его комплекции, и чуть ли не вприпрыжку выбежал из дома. Через десять минут он уже подогнал телегу и принялся грузить добро. Древомир наблюдал за погрузкой из окна.
— Ишь как засуетился, — проскрипел мастер. — Вот что деньги с людьми делают.
— Да какие там деньги? Десяток золотых. Этих монет и на зарплату батракам не хватит. — Отмахнулся я.
— Зажрался ты Ярик. Ещё недавно две серебрухи за месяц получал, а нынче вон чё. Старостой стал, грудь колесом и десяток золотых уже не деньги для него.
— Ага. Власть портит людей. — Усмехнулся я поддерживая шутку деда.
Когда Борзята наконец увёз последний тюк и скрылся за углом, Древомир подошёл ко мне, посмотрел в окно на опустевшую улицу и вздохнул.
— Ну чё, пойдём в мастерскую?
— Зачем? — удивился я. — У нас тут дел по горло. Полы мыть, стены от крови оттирать, и это только начало.
Древомир посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, в котором я прочитал то, о чём не хотел думать, но должен был.
— Ярый, завтра будут хоронить
Тяжело вздохнув я кивнул и мы зашагали к мастерской. Рассвет окрасил небо серо-розовым, снег поскрипывал под ногами, а над деревней стояла тишина. Не мирная утренняя тишина, а та, которая бывает после катастрофы, когда все слёзы уже выплаканы, а как жить дальше, не понятно…
Мы с Древомиром отработали всю ночь и к рассвету четырнадцать гробов выстроились рядком у мастерской, пахнущие свежей сосной. Простые сосновые ящики без украшений, с крышками на деревянных шипах.
Древомир колотил молча, стиснув зубы, и за всю ночь обронил от силы три слова: «подай», «держи» и «готово». Я размечал и пилил, придерживая доску коленом и здоровой рукой, а обрубки пальцев горели так, будто их окунали в расплавленный свинец после каждого движения пилы. Но мы справились.
К утру пришли батраки, а я просто развернул их обратно заплатив каждому дневное жалование. Настрой у них был траурный, а с таким настроем можно только бракоделить или новых бед натворить. Пусть отдохнут денёк, без потери оплаты.
Петруха привёл кобылу с телегой и мы не спеша отвезли четырнадцать гробов в деревню. Родственники простились с умершими, положили их в сосновые ящики и накрыв крышками понесли на кладбище расположившееся за северным частоколом.
Земля промёрзла на два штыка лопаты, и мужики долбили её ломами, кирками и всем что попадалось под руку. Пар валил от спин, матюги растворялись в морозном воздухе, но никто не жаловался. Когда хоронишь соседей и сослуживцев, жаловаться на мёрзлую землю как-то не с руки.
Гробы перенесли к погосту на руках. Носильщики шагали не проронив ни слова, снег скрипел под сапогами, а за процессией тянулась вся деревня, включая стариков, баб и детвору. Бабы несли на головах платки из чёрной ткани, мужики шли с непокрытыми головами несмотря на мороз. Рыжий стражник ковылял, опираясь на копьё вместо палки, и каждый шаг давался ему с заметным трудом.
Четырнадцать могил расположились в два ряда на склоне холма, под старыми берёзами с облетевшей листвой. Волхва в деревне не было. Ближайший, по словам деревенских, обитал в двух днях пути вниз по реке, и ждать его никто не мог, потому что тела уже окоченели и откладывать погребение дольше было нельзя.
Как только гробы опустили в ямы, бабы заголосили что есть мочи. Я стоял у крайней могилы, где лежал рябой, мой стражник, чьё имя я так и не успел запомнить при жизни. Рядом опускали Тимофея-крепыша, который за пять золотых согласился идти на смерть и накаркал себе гибель.
Вина грызла меня сильнее чем незажившие рёбра, потому что эти люди погибли по моей вине. Если бы я не торопился, то утром старосту взял бы за жабры приказчик, а в итоге вон как всё обернулось.
К слову, Микулу хоронить не стали. Я собрал жителей и рассказал всё как есть. Местные прокляли прошлого старосту, собрали его кости и вышвырнули за частокол со словами «пусть эту погань зверьё доест».