Восхождение Плотника. Том 4
Шрифт:
Мужики уже взялись за лопаты, когда со стороны леса послышался хруст снега. Деревенские обернулись и замерли. По тропе к погосту шла Пелагея, в своём длинном тёмном плаще, с посохом из белого дерева в левой руке и откинутым капюшоном. За ней семенила Злата, кутаясь в овчинный полушубок.
Толпа подалась назад. Баба с чёрной повязкой вцепилась в мужа и прошептала что-то, от чего тот побелел. Двое мальчишек нырнули за спины матерей. Рыжий стражник дёрнулся было вперёд, но вспомнив прошлый опыт общения с ведьмой, благоразумно остался на месте и уставился себе
Пелагея подошла к ближайшей могиле, оглядела ряды гробов и деревенских, столпившихся поодаль, и ни слова не говоря воткнула посох в мёрзлую землю. Посох вошёл в грунт легко, без сопротивления, и ведьма закрыла глаза.
Голос её зазвучал негромко, но отчётливо, и каждое слово разносилось по погосту так, что казалось, ведьма стоит у каждого за плечом. Я не понимал значения её слов, но по телу прокатилась мягкая волна живы. Ничего похожего на обжигающий поток священной рощи. Листья на посохе засветились молочным светом, и свечение расползлось по земле тонкими нитями, коснулось гробов и ушло вглубь промёрзшего грунта.
Ко мне подошла Злата и шепнула:
— Бабушка службу за упокой шепчет. Чтобы умершие не обернулись нежитью.
— И часто нежитью оборачиваются? — Спросил я нахмурив брови.
— Если волколак порвёт, то чаще чем хотелось бы. — Ответила она и замолчала.
Обряд длился минут пять, может больше. Всё это время деревенские стояли не шевелясь, и ни одна баба не выла. Кто-то молился, кто-то зажимал рот рукой, но все без исключения смотрели на ведьму широко распахнутыми глазами.
Когда Пелагея замолчала, свечение погасло. Ведьма выдернула посох из земли, открыла глаза и устало повела плечами.
— Засыпайте, — бросила она мужикам с лопатами. — Земля их примет.
Деревенские переглянулись и начали забрасывать ямы мёрзлыми комьями. Я подошёл к Древомиру. Мастер стоял в стороне от толпы, привалившись плечом к берёзе, и смотрел на Пелагею. На его лице застыло выражение, которое он попытался спрятать за кашлем, но я заметил. В глазах старика читалась тоска и нежность, которую он прятал от всех лет тридцать, а может и больше.
Когда могилы засыпали, деревня потянулась к дому старосты, где мы решили устроить поминки. Ведь горница Микулы была единственным помещением, способным вместить столько народу. Бабы с утра натаскали еды, кто что мог, и длинный дубовый стол покойного козлобородого теперь ломился от горшков с едой и глиняных кувшинов с чем-то мутным и явно хмельным.
Я на растерзание отдал весь погреб покойного старосты. Такое количество еды нам с Древомиром всё равно не съесть, а выбрасывать жалко.
Народу набилось столько, что стоять приходилось плечом к плечу, а в дальнем углу мужики устроились прямо на полу, подстелив тулупы. Воздух быстро наполнился запахом пота и кислого хмеля. Мужики негромко переговаривались, а бабы по углам утирали глаза рукавами.
Первую чарку выпили не чокаясь, в тишине. Вторую тоже, а после третьей языки развязались и деревенские принялись вспоминать погибших. Десятника одни поминали добрым словом, мол строгий был, но справедливый.
Рябого вспоминали за то, что он однажды вытащил мальчишку из полыньи на Щуре и сам после этого три дня провалялся с горячкой. Тимофея-крепыша помянул Петруха, хлюпнув разбитой губой и пробормотав: «Настоящий мужик был, жаль помер так рано».
Я сидел на лавке у стены и ковырял ложкой кашу, которая не лезла в горло. В прошлой жизни, когда на стройке гибли рабочие, я месяцами не мог спать и прокручивал в голове каждую мелочь, пытаясь понять что можно было сделать иначе. Здесь всё повторялось, только масштаб был другой и спать мне, судя по всему, придётся ещё долго.
Пелагея сидела в дальнем конце стола и пила чай из глиняной кружки, не притрагиваясь к хмельному. Деревенские старались к ней не подсаживаться, и по обе стороны от ведьмы зияло пустое пространство шириной в два локтя, которое никто не решался заполнить собственным задом. Злата сидела рядом с бабушкой и тихо жевала пирог.
Я поднялся с лавки, протиснулся между мужиками и подсел к Пелагее. Ведьма покосилась на меня серыми глазами и отпила из кружки.
— Ты же знала что будет. Почему не предупредила? Почему не сказала как есть? — Прошептал я.
Пелагея поставила кружку на стол и пожала плечами. Жест получился ленивый, почти равнодушный.
— Может не хотела, — произнесла она. — А может, как и ты, не знала наверняка, а лишь догадывалась о том что может случиться. Будущее это тебе не книга, где всё уже записано. Это водная гладь, по которой бесконечно идёт рябь. Попробуй разгляди что там нарисовано. К тому же, как и обещала, связь с алтарём я разорвала, иначе он бы восстановился и вы Микулу при всём желании не смогли одолеть.
Я замолчал, переваривая её слова. Если всё так, как она сказала. То никто не мог предугадать такого оборота дел и корить себя по меньшей мере глупо. Мы всего лишь люди, делаем что можем и совершаем ошибки… Ошибки которые иногда уносят чужие жизни.
Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом голосов за столом и позвякиванием посуды. Пелагея уткнулась взглядом в кружку, а я уставился на свою перебинтованную руку.
Мой взгляд скользнул по горнице и наткнулся на Древомира. Мастер занял дальний угол зала, привалившись спиной к стене, и не сводил глаз с Пелагеи. На губах его блуждала мягкая едва заметная улыбка, которой я ни разу за всё время нашего знакомства не видел. Воздыхатель чёртов. Нет бы подойти к ведьме и раскрыть то что на сердце.
— Пелагея, — обратился я к ведьме.
— Чего тебе, Восьмипалый? — спросила она приподняв бровь.
— Чисто технически ещё на ногах есть десяток пальцев, так что я как минимум восемнадцатипалый. — Произнёс я и ведьма усмехнулась. — Переезжай в деревню. — Сказал я не желая тянуть кота за хвост.
Ведьма уставилась на меня так, будто я предложил ей голышом станцевать на столе.
— А в чём проблема? Микулы больше нет, — продолжил я. — И пока я староста, тебя здесь никто даже пальцем не тронет.