Вороны

Квант Дарья

Чуть позже позвонила Соня, чей звонок он чудом услышал на фоне басящей танцевальной музыки. Пришлось отойти в уголок, чтобы поговорить.

– Дима, ты вообще что творишь? – послышался то ли злобный рык, то ли агрессивный рев по ту сторону трубки. Скорее всего, Диме показалось, так как Соня никогда не выпадала в бешенство. – Посреди ночи мне звонит Саша и говорит, что ты упоролся с какой-то девкой в ночном клубе. Повторяю еще раз – что. ты. творишь?

– Какая гиперопека, – оценил Дима, не вполне понимая, что за него беспокоятся.

– С каких пор ты принимаешь наркотики? С каких вообще пор ты начал вести себя так?

–

Как «так»? – удивительно, но Диму задело это очередное замечание.

– Как конченный мазохист, который не ценит самого себя.

– Ты ничего не знаешь.

– Так позволь мне узн…

Дима просто скинул звонок и полностью отключил телефон.

На этом воспоминания обрывались.

Он очнулся на диване того же самого клуба, но не потому, что в организме сработал «будильник», а потому, что кто-то настойчиво пинал его ногу.

– Вставай, говорю, – послышался басистый голос.

Дима открыл глаза. Стоило ему это сделать, как он тут же пожалел об этом. Голова гудела, в ушах шум, во рту словно кошки нагадили. И общее состояние оставляло желать лучшего.

– Я думал, ты помер. Выметайся давай, – охранник принялся тормошить его за плечо. – Клуб закрыт.

– Да понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Дима, вставая на ноги.

Выйдя из клуба, он сразу же погрузился в морозное утро. Все, что было ночью, теперь казалось ему сладкой, приторной фальшью. Блажью, с помощью которой он пытался обмануть самого себя. Какой был во всем этом смысл, если проснувшись, Дима вновь оказался разбитым вдребезги, какой смысл, если он вновь впал в смятение и только и думал о том, когда же это, наконец, закончится.

Пока он брел, отекший и на нетвердых ногах, по улице, город начинал постепенно просыпаться: мимо проезжали машины, на пути встречались редкие люди, которые окидывали Диму настороженным взглядом. Утренняя Москва больше не вызывала в нем той отрады, которую он испытывал когда-то. Все эти бесцветные высотки выглядели уродливо, а мелкие здания вызвали в нем отвращение, словно этот когда-то горячо любимый им город стал для него неузнаваемым, чужим.

Дима мог представить, как он сам сейчас выглядит, но не хотел, словно даже на такую мелочь затрачивалось огромное количество энергии.

В голове билось только одно: «что же я творю?». Ответа не было.

Слезы начали вскипать на глазах от собственного бессилия, которое словно в разы выросло после сегодняшней проведенной в дешевом экстазе ночи. Ему было тошно от себя и тошно от мира, и это отношение никак не обосновывалось и не анализировалось им – просто чувствовалось. Сейчас он вообще был ходячим сгустком нервов, если не бомбой: фитилек давно подожжен, остается только наблюдать, как он приближается к необратимому. Дима отчаянно хотел, чтобы необратимое наступило, потому что в таком случае он перейдет к самому пику, после которого всегда неизбежно начинается спад, и вот тогда, может быть, он вдохнет полной грудью. Может быть. Одна маленькая вероятность.

День начинался и Дима жалел только об одном – что он не сгорел с первыми лучами солнца.

Насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном

Дима так и не пошёл домой. Он гулял по Москве, уперев взгляд в землю и сталкиваясь с идущими навстречу прохожими. Раньше он всегда смотрел

вперёд, предвосхищая новые лица и новые виды города, а сейчас просто-напросто не видел в этом необходимости, смотря себе под ноги. Он снова был весь в себе, потерялся внутри собственного «я», которое было размыто дождем горечи и приливами отрицания.

Дима все бы отдал, лишь бы оказаться сейчас в чьих-то заботливых руках, которым не все равно, что с ним, почему с ним, как давно с ним. Конечно, эти «чьи-то» руки принадлежали Соне. Он не подумал ни о родителях, ни об Алисе. В сознании всплывало только одно имя – Соня, и Дима зациклился на нем, как умалишенный.

Соня поймёт его, всегда понимала. Она была для него тем ангелом-хранителем, каким не смогли для него стать собственные мать и отец.

Ноги сами привели Диму к ее подъезду. Его лихорадило – не телом, а душой, – и в этой лихорадке он маниакально воспроизводил в воспоминаниях моменты, когда Соня была рядом с ним, когда он мог рассказать ей о чем угодно, а она могла рассказать о чем угодно ему.

Дима с надеждой набрал цифры на домофоне. Спустя десять секунд навязчивой трели Соня подняла трубку.

– Это я, – прохрипел Дима, лбом касаясь металлической двери, словно только так он мог удержаться на ногах.

Дверь открылась.

Он, обессиленный и истощенный, еле добрался до третьего этажа. Господи, как же хреново ему было.

Соня встретила его в квартире в джинсах и домашней рубашке. Он помнил эту рубашку – у Сони она была с десятого класса школы, поэтому при виде ее у Димы внутри загорелся теплый огонек, но его было недостаточно, чтобы осветить всю черную пустоту, что засела в нем и укоренилась сорняком. В один миг он вспомнил все хорошие моменты, связанные с их общим детством, и, зацепившись за эти мысли, Дима готов был, как ненормальный, накинутся на нее и никогда не отпускать. Почему она вдруг сделалась такой важной для него? Почему именно сейчас? Здравая часть сознания не была уверена в том, что он поступил правильно, придя к ней, потому что он пришел в состоянии болезненной нужды, а это никогда не заканчивалось хорошо еще ни с кем.

С осуждающим взглядом Соня развернулась и пошла в сторону кухни, как бы безмолвно приглашая Диму проследовать за ней.

На кухне она облокотилась о тумбу и сложила руки на груди.

– Ну, что расскажешь? – спокойно спросила она.

У Сони было потрясающее самообладание.

– Что ты хочешь услышать?

– Все, – жестко произнесла она, но затем смягчилась. – Все от начала до конца, от предыдущих трех месяцев до нынешнего момента.

– Я бы… – Дима запнулся, побоявшись выглядеть трусом, избегающим серьёзной темы. – Я бы рад рассказать тебе, но только не сейчас. Не сейчас, понимаешь?

– А когда?

– Соф, прошу, не сейчас, – раздражился он. – Просто побудь рядом, ладно?

Соня была обескуражена такой наивной, немного детской просьбой. Было видно, что внутри нее разразилась борьба: одна ее часть не желала потакать непонятным капризам Димы, другая же – надеялась на то, что, если она сейчас подойдет к нему и хотя бы положит руку на плечо, то он, наконец, раскроется ей. Ведь так всегда делают друзья.

Сердобольность взяла над ней верх. Соня подошла к Диме и обняла его. Он откровенно дрожал, как на морозе, и в один миг уткнулся ей в шею, чтобы спрятать там свой не по-мужски слезливый всхлип.