Вороны

Квант Дарья

Доктор помог поставить его на дрожащие ослабевшие ноги.

Когда они выходили из квартиры, Дима даже не посмотрел на родителей, провожающих его все еще недоуменным взглядом. Теперь они видели, что с Димой что-то не так. Неужели нужно всегда доходить до крайностей, чтобы тебя поняли? Неужели нужно обязательно упасть в бездонную пропасть, чтобы сверху услышали, как ты надрываешь глотку при падении?

Безразлично он сел в машину под бдительным надзором Петра Николаевича. Спустя полтора часа они подъехали к больничному комплексу, и за эти полтора часа Дима понял, что теперь

он, вопреки недавним событиям, полностью замкнулся в себе. Он выстроил вокруг себя непробиваемую стену, за которой ему было комфортно – насколько это возможно – и тепло и теперь он ни за что не согласится выйти за ее пределы.

Веришь, я не сдамся этой тоске

Петр Николаевич с первого момента их встречи и до момента их расставания в холле больничного здания сохранял по отношению к Диме добродушие. Оно было вышколенным, выработанным годами работы, как и положено. Дима слышал, что даже при общении с людьми, страдающих психопатией – особенно при общении с людьми, страдающих психопатией – нужно вести себя осторожно и дружелюбно, ведь любое неправильное слово или действие – и можно ждать беды.

В холле, где оставили Диму, везде висели большие плакаты на тему психического здоровья: что можно делать, что нельзя, как быть, куда обращаться и так далее.

Дима все еще отрицательно реагировал на причисление себя к меньшинству людей с психическими отклонениями, словно это не про него. И вся эта покатившаяся под откос жизнь – не про него. Впрочем, он уже и не помнил, что значит «нормально», поэтому старался принять происходящее, как данность. Она есть, она такова, значит, так тому и быть.

Нет, Дима не смирился с этим, конечно нет, он просто пытался воззвать к остаткам здравого смысла, а здравый смысл диктовал быть терпеливым и спокойным.

Он не сосредотачивал на этом внимания слишком долго, так как его позвали.

– Скобцов Дмитрий Игоревич, можете проходить, – крикнули из-за приоткрытой двери.

На негнущиеся ногах он проследовал на звук голоса.

В сквозном кабинете с приятными взору бежево-пастельными стенами за столом сидела черноволосая полная женщина лет сорока. Выражение ее лица было расслабленным и таким же благосклонным, как и у того врача, под присмотром которого Дима сюда приехал. Ее окружала кипа сложённых одна на другую бумаг и всевозможные органайзеры, в которых торчало огромное количество ручек, карандашей и разноцветных стикеров.

– Присаживайтесь, – женщина указала на стул возле ее рабочего места. – Надолго я вас не задержу – мне нужно задать несколько вопросов. Итак, вы понимаете, почему попали сюда?

– Вроде, – односложно и монотонно отозвался Дима.

– Хорошо, – врач что-то черканула на бумаге, а затем застучала по клавиатуре компьютера. – По предварительной оценке нашего специалиста Петра Николаевича ваши дела идут не лучшим образом. Вы принимаете такую вероятность происходящего?

– Нет, – он мотнул головой. – Не… не знаю.

– Тогда спрошу иначе – вы осознаете, что вам нужна помощь?

В мыслях все еще продолжало набатом звучать «я нормальный, нормальный, нормальный».

– Может

быть, у вас есть суицидальные мысли, или вы уже пытались осуществить их, – продолжала женщина. – Отвечайте честно и ничего не бойтесь. Я здесь для того, чтобы помочь.

Эту фразу Дима слышал не впервые и подумал, что всех специалистов в этом месте штампуют как под копирку: те же повадки, те же фразы, те же снисходительно-ласковые лица. Он осознавал, что был негативно настроен по отношению к ним, но ничего не мог поделать. Весь мир казался ему враждебным, про отдельных личностей и говорить нечего.

– Дмитрий Игоревич, мне повторить вопрос? – с легким нажимом произнесла врач.

– Я слышал.

– Тогда каков ваш ответ?

Дима взял пару секунд на размышление, хотя это не имело никакого смысла, потому что в его голове не то что размышлений, но и связных мыслей не было ни одной. Поэтому он ответил скорее интуитивно, чем логически.

– Да, – сказал он. – Да, мне нужна помощь. Наверное.

Признать это, а тем более произнести вслух оказалось для Димы настоящим подвигом и потребовало невероятных усилий. Часть его все еще отрицала происходящее, другая же стремилась зацепиться за любую поддержку, которую готовы были оказать люди.

– Что на счет суицидальных мыслей?

Дима неуверенно кивнул, мол, есть такое. Плач готовился к тому, чтобы излиться в три реки из его глаз.

Женщина быстро внесла что-то в компьютер.

– Вы согласны на лечение в психоневрологическом диспансере?

Слеза все же одиноко выкатилась из-под зажмуренных уставших век.

– Да.

Врач мягко и утешающе улыбнулась.

– Вы приняли правильное решение.

Через пару секунд женщина позвала какого-то Геннадия из соседнего помещения.

В кабинет вошел высокий крупный лысый мужчина, одетый в специальную синевато-фиолетовую форму. Его лицо казалось строгим, но стоило ему заговорить, оно растеряло всякую серьёзность.

– Если у тебя при себе имеются какие-то личные вещи, то оставь их здесь для описи.

Дима отрицательно покачал головой. С собой у него было только паршивое состояние.

– Тогда пройдем за мной.

За дверью, откуда вышел Геннадий, располагался еще один кабинет. Там стоял стол со стационарным компьютером, у небольшого окна размещена была лежанка, на какие обычно садятся или ложатся в кабинете хирурга. Дима и врач благополучно миновали эти объекты, чтобы остановиться в углу – там, где Диму ожидало нечто унизительное и постыдное.

– Развевайся целиком и залезай, – Геннадий указал на душевую кабинку.

От душевой кабинки там было только название – всего лишь чугунное дно, прикрепленный к стене душ и до абсурда тонкая, полупрозрачная занавеска.

– Полотенце и новую одежду я кладу на стул. Смелей залезай.

Создавалось такое впечатление, что этот милый дяденька перестанет быть милым при первом же, даже незначительном сопротивлении.

Как бы показывая «ок, парень, все ок, я тебя понимаю», мужчина повернулся к Диме спиной. Ненадолго, конечно, а ровно до того момента, как перестанет шуршать нехотя снимаемая одежда и «пациент» скроется за занавеской.