Воробьиная ночь
Шрифт:
— Здравствуйте, командир. — Он приподнял бутылку, слегка ткнул ею ему в живот, подмигнул: — Не выпьешь, друг? А то мы тут немного…
Николай, пропуская бортмеханика, улыбнулся, покачал головой.
— И рад бы, друг, да служба не велит. Как устроились?
— Отлично. Тогда, может, хоть перекусите?
— После взлета не откажусь, — кивнул он.
— Ждем, будем рады.
— Приятного полета.
Он шагнул в кабину, закрыл дверь, щелкнул замком.
Второй пилот, располагавшийся по правому борту, пристегивал ремни, бортмеханик возвышался в центре на откидном сиденье, как на троне,
Останин поднялся на свое сиденье.
— Говорить тихо. Минута на обмен мненьями. Второй пилот?
— Прежнее.
— Штурман?
— Была проверка. Усатый качнулся не случайно.
— Черт! — сказал Гена. — Подтверждаю. Меня дружески похлопал по пояснице безусый.
— И меня вниманием не обошли, — сказал командир. — Значит, быть готовыми. Второй, твои фокусы могут как-нибудь пригодиться? Отвести там глаза, запудрить мозги, заговорить зубы?
— Как же. Здесь не цирк.
— Нет, не цирк.
Во время этого разговора бортмеханик переводил недоуменный взгляд с одного на другого.
— Вы о чем это, ребята? Я не врубился.
— И не надо, инженер, — успокоил его Гена. — Меньше знать будешь, дольше проживешь. Дяди шутят.
— А… о чем?
— О длине шеи у жирафа, — серьезно разъяснил тот, чем поставил бортмеханика в окончательный тупик. Есть такие люди: мгновенно выполнят чужое распоряжение, но самостоятельно будут очень долго соображать, как донести ложку до своего рта.
— Второй пилот, делаю вам замечание, — ровно сказал Останин. — При повторении отстраню от полетов. Все. Запрашиваем запуск. — Он нажал кнопку внешней связи на штурвале. — 26678 — Атлантида. Разрешите запуск.
— Атлантида — 26678, запуск разрешаю, — мгновенно прозвучал металлический голос.
У штурмана запуск — самая запарка. Ему приходится работать за двоих. Он поднимает столик и перешагивает через проход на место радиста. Все питание для приборов и запуска двигателей подается через его щиток. Аккумуляторы, генераторы, преобразователи нужно включить не только в строго определенной последовательности, но в точно отведенное время, которого в распоряжении штурмана — секунды. Так. Аварийный переключатель — «автомат». Вольтметр — «аварийная шина». Генераторы, преобразователи: щелк, щелк, щелк…
Он слышит голос командира и ответ бортмеханика:
— РУД* — ноль, винт с упора!
— Установлен, с упора снят.
Слышен свист раскручиваемой турбины и голос механика:
— Давление масла есть… давление топлива есть… температура газов растет… срезка топлива есть… Левый запущен!
Штурман прыгает на свое место. Пристегнуться. Надеть наушники. Включить, проверить и настроить радиокомпаса, установить канал аэропорта на станции ближнего наведения, проверить локатор, согласовать компаса…
Перекличка по карте обязательных проверок.
— Опознавание?
— Включено, работает.
— Топливная система?
— По заданию —
— Электросистема?
— Проверена, работает нормально.
— РСБН, АРК**?
— Включены, канал установлен, первый — дальний, второй — ближний…
— Атлантида-руление, разрешите?..
— 26678, выруливать разрешаю.
— РУД — двадцать!
— Двадцать есть, — отвечает бортмеханик, сдвигая рычаги вперед.
Машина легко и мягко страгивается с места. Правая рука командира на штурвале, левой он легонько поворачивает штурвальчик управления носовым колесом. Он точно и плавно вписывается в разворот, самолет выкатывается на рулевую дорожку.
— Атлантилда-старт, прошу исполнительный.
— Исполнительный разрешаю.
— Закрылки пятнадцать!
— Закрылки выпущены.
— Атлантида, прошу взлет с ходу!
— 26678, разрешаю.
— Винт на упор! Включить фары!
— На упоре. Фары включены.
— РУД — взлетный режим!
— Есть взлетный.
Обычно серая бетонная полоса в свете фар приобретает молочно-белый цвет. По обеим сторонам черно, и она как выстрелена за горизонт, в звездное небо. Она раскручивается, словно приводной пас, и набегает все стремительней.
Командир слышит в наушниках голос штурмана:
— Скорость растет… сто тридцать… сто пятьдесят… сто семьдесят… рубеж!
Эта команда дает пилоту на раздумье одну-две секунды. Если с самолетом что-то неладно, он мгновенно должен прекратить взлет, иначе будет поздно. Потому что если он замешкается хотя бы еще на несколько секунд, никакие тормоза уже не помогут. Самолет вышвырнет за пределы полосы.
— Подъем!
Командир легонько тянет штурвал на себя, отрывая от полосы переднее колесо.
— Отрыв!
— Убрать шасси.
Глухой удар снизу — бортмеханик убрал колеса.
— Высота семьдесят, скорость двести пятьдесят
— Убрать фары.
— Фары убраны.
— Высота сто двадцать, скорость двести девяносто.
— Закрылки убрать!
— Курс тридцать, — голос штурмана.
— Беру тридцать.
Командир дает левой ногой и чуть давит левой рукой на штурвал. Самолет кренится, звезды медленно передвигаются по лобовому стеклу слева направо. Подсветка мягкая, почти уютно-домашняя.
— Взял тридцать.
Он выравнивает самолет. Он пробегает взглядом по приборам. Скорость 320, вертикальная — шесть с половиной метров в секунду, крен пятнадцать градусов, шарик в центре, разворот координированный. Двигатели работают ровно, звук чуть приглушенный, спокойный. Не мигает ни одна красная сигнальная лампочка тревоги.
На земле экипаж — не экипаж. Это просто кучка всеми затюканных и затурканных нищебродов, которые всем должны и обязаны, а им никто и ничто, и мечтающих об одном-единственном: взлететь. Им испортил настроение командир эскадрильи или, как в этом случае, хозяин фирмы, медицина, диспетчера, ремонтники, заправщики, грузчики, дежурный штурман, синоптики… даже уборщица и та норовит ими покомандовать. Кто только ими не помыкает — и все правы, все имеют право требовать, приказывать, распоряжаться. У экипажа единственное право: терпеть и молчать. Попробуй огрызнись — тут тебе таких палок в ходульки навтыкают, что на первом же шаге нос расшибешь.