Воробьиная ночь

Туболев Владимир Борисович

— И она так легко согласилась на развод?

— Не слишком.

— Ты об этом не говорил.

— Ты не спрашивала. А самому говорить об этом было не в моих интересах.

— Да, у тебя очень развито чувство ответственности.

— Ответственности у меня хоть отбавляй. Могло бы быть и поменьше, я не обиделся бы.

— Я вхожу в число твоих ответственностей?

— Входишь.

— Но сейчас тебя больше всего беспокоит предстоящий вылет?

— Еще бы, это моя работа.

— Что с этим вылетом?

— Вылет

как вылет. Надо взлететь и сесть.

— Взлететь и сесть. Сколько я помню, раньше это тебя никогда не волновало.

— Меня и сейчас это не волнует. Я умею взлетать и садиться.

— А что волнует?

— Ничего.

— Значит, то, что между взлетом и посадкой. А что между ними?

— Полет.

— Очень исчерпывающий ответ. И так все объясняет, если учесть, что и полет тебя никогда не беспокоил.

— Он меня и не беспокоит. Послушай, девочка, что с тобой? Отчего ты всполошилась? У меня что, шишка на носу вскочила?

— Я не девочка!

— Да, это уже вряд ли исправишь.

— Не смей так шутить!

— Ну, какие ж тут шутки.

— Я не то имела в виду. Я не ребенок. И я имею право знать, что с тобой происходит.

— Имеешь право? Ты не рано заговорила о правах?

Первый скандал, отметил он машинально.

— Но я… если я беспокоюсь, то я хочу…

— Женщина, — мягко сказал он. — Это ты беспокоишься. Если меня когда-нибудь что-нибудь будет беспокоить, я тебе об этом обязательно сообщу.

И первая ложь, отметил он. Никогда я тебе ничего не скажу, особенно если меня что-то будет беспокоить. Он поцеловал ее.

— Договорились?

Она улыбалась, и губы ее подрагивали. Такие улыбки чаще всего кончаются слезами. Слезы так и не выкатились. Она кивнула.

— Договорились…

— Скажи-ка мне, женщина, сколько тебе лет?

У нее округлились глаза.

— Хороший способ знакомиться, — пробормотала она. — Через два месяца после того, как затащил в постель…

— Давай все-таки уточним. Это ты со мной познакомилась, а не я с тобой.

— И он еще смеет об этом напоминать! — сказала она с возмущением.

— Но это соответствует истине, — возразил он.

— Не всякая истина настолько хороша, чтоб…

— Понятно. Мне тоже дается индульгенция на отпущение грехов, или это только твоя привилегия? — Она промолчала. — Так сколько же тебе лет?

— Двадцать два года.

— Значит, я старше тебя на шестнадцать с хвостиком…

— Какое это имеет значение?

— Для меня никакого. Для тебя имеет.

— Какое?

— Разное. Хотя бы то, что тебе еще надо закончить институт.

— Я его закончу. Это предложение руки и сердца или наоборот — отставка?

— Ни то, ни другое.

Потом он проводил ее и попутно зашел в сбербанк, где сдал деньги. В графе «Завещание» он написал всего

одну строку. «Любопытно, потренировался штурман стрелять или нет?» — рассеянно подумал он, возвращаясь. Но он не слишком задержался на этой мысли. Он хорошо понимал, что если до этого дойдет, то стрельба штурмана будет мало чего стоить.

6

В этот день, пожалуй, не было ни одного пассажира экспресса «Аэропорт — город», шедшего рейсом в одиннадцать сорок пять, который не обратил бы внимания на молодого человека лет двадцати пяти-шести в летной форме. Форма была безукоризненно подогнана и выглажена, кокарда, погоны, значок штурмана первого класса сверкали золотом, туфли вычищены до ослепительного блеска. Черные, вразлет, брови, нос с горбинкой, проницательные, васильковой синевы глаза, аккуратные черные усики, изящно очерченный рот, абсолютно точные и экономные движения, вежливость — все в нем казалось воплощением интеллигентности и в то же время мужественности. Не той, что давит физическим превосходством, как прессом, а спокойной, мягкой, ненавязчиво-защитительной.

При посадке в автобус он помог пожилой юркой старушке внести чемодан и устроил ее на лучшее место у окна, а сам даже не сел, не опустился — как-то мягко и точно вписался в сиденье рядом. Женщина поблагодарила его, и он сказал ей «пожалуйста» с такой доброжелательной интонацией и улыбкой, что она просто растаяла и почувствовала себя молоденькой чаровницей.

Когда же при въезде в город автобус сделал остановку и вошли еще пассажиры, на всех мест не хватило. Молодой человек тут же поднялся и четко сделал шаг в сторону, дотронулся до предплечья стоявшей в проходе девушки и уронил в поклоне голову:

— Пожалуйста, прошу вас.

Лицо его осветила такая обворожительная улыбка, что девушка засмущалась и от избытка благодарности даже сделала попытку отказаться от места, а из-за растерянности — села.

— Ка-акой кавалер! — восторженно и во всеуслышание, ничуть не смущаясь, объявила на весь автобус его предыдущая протеже, не отрывая взгляда от летчика, — ты только погляди, девонька, какой красавчик и какая вежливость! А еще говорят, что все сейчас охамели и омужичились. Не-ет, скажу я вам, омужичились, а не все, и хамом стал — да не всякий!

Она обвела автобус победительным взглядом, как если бы ее любимая собачка взяла на выставке золотой приз. Потом склонилась к девчушке:

— Правду я говорю, голубушка? Ах, будь я молоденькой, уж я бы…

От такой безаппеляционности «голубушка» вспыхнула как маков цвет и не знала, куда ей деваться, а старушка, встряхнув седыми буклями, перевела взгляд на летчика и задорно подмигнула, и тот ответил ей тем же без всякого смущения, озорно и неожиданно.

— Благодарю за комплимент, мадам!