Вопросы сегодня, ответы вчера...

Тумп Саша

Петрович посмотрел на буфет. Маша стояла на средней полке, прижавшись спиной к большой хрустальной вазе. На правой ножке был один башмачок. Теперь уже розовый. А был красным. Выцвел. Где потеряли и когда второй? «Золушка» – так иногда про себя её называл Петрович. А вслух – нет. Вслух только – Маша.

Красный сарафанчик с белой кофточкой были ей очень к лицу. Голубые глаза и длинная русая коса тоже нравились Петровичу.

«Пришли в бандероли», – говорит. – «Надо! Скучаю!»

Оно конечно, хоть и обжилась в городе, да

город ещё долго домом-то не будет. Хотя тоже – живут же люди и там.

...Лежи – не лежи, а вставать надо.

Петрович сел, потрогал рукой спину. Вроде и не очень-то и больно, раз сел. Он опять посмотрел на буфет, потом на стол.

На столе с вечера осталась коробка, которую он приготовил для пересылки Маши.

Сидел, сидел, делал, делал коробку, чтоб той было удобно добираться до нового дома, а потом сшил из занавески матрасик, одеяло, подушечку…

Шил и думал: «Вот ведь руки все никак не доходили. Надо же… Чтоб что-то сделать для кого-то надо… Вот ведь, если бы не позвонила…» Хорошие получились и подушечка, и матрасик, и одеяльце. Хорошие. Теплые и легкие. Удобные. Вспомнил, как смеялась Наташка, когда он тормошил её маленькую:

«Тили-тили балалайка,

На печи сидит бабайка,

Бабайка семечки грызет,

А Наташке не дает…»

Смеялась. Маленькая смешливая была.

Он прошел к плите и поставил чайник.

Разлетелись – кто куда. Птицы вот завсегда домой возвращаются. А… Птицы – они и есть птицы. Человеку надо развиваться. С людьми быть человек должен. С людьми. Как без этого?

Во дворе залаял Дик. Наверняка просто так залаял. А может сказать хочет, что жив еще. Совсем ничего не слышит и видит плохо. Старый уже. Хоть бы до лета дожил. Там теплее будет. Оклематься-то уже не оклемается, а на солнышко посмотрит. Да, старость… Петрович сел за стол, налил чаю.

…Настёна забежала около полудня. Дик даже не вылез из конуры и она пробежала сразу в дом: «Петрович! Давай куклу-то сегодня и отошлю».

Петрович сидел за столом и смотрел на стоящую около коробки Машу. Он ничего не ответил и Настя присела около порога на табуретку.

– Давай чаю попьем. А, Настёна?.. – спросил Петрович, не поворачиваясь.

– Некогда. Надо на почту. Ещё твою куклу надо отправить Наташке… – тихо ответила та.

– Надо, – сказал Петрович. – Так для внучки, чай, Верочки, поди надо-то…

– А фотка-то внучки есть? Дай посмотреть, – встрепенулась Настя.

– Нет. Надо с компьютера как-то делать. Долго. Да и некогда им, поди, в городе-то. Дела. Город все-таки. Это у нас тут тихо да полого.

Петрович встал и стал укладывать Машу в коробку.

– Нет, Петрович. Коробку не возьму. У нас там свои упаковки. Не положено, – Настя встала и подошла к столу.

– Хоть одеяльце и подушку-то возьми в дорогу девке, – Петрович вынул Машу из коробки.

– Их возьму, – Настя взяла из рук Петровича куклу и стала смотреть на неё. – А у меня такая

же была. Только сарафанчик был голубой. И башмачки были голубые. Или синие?.. Где-то лежит. Должна быть где-то. Наверняка на чердаке где-нибудь.

Настена положила куклу на сгиб руки, сидела смотрела в окно.

– Ладно Петрович, идти надо.

Она взяла со стола одеяльце, подушечку, матрасик положила их в сумку. Сверху усадила куклу и закрыла её.

– Пойду, провожу тебя, а то собака во дворе, – сказал Петрович и пошел вслед за Настёной.

Настена уже закрыла калитку, когда Дик вышел из конуры. Он стоял подрагивая, низко опустив голову.

– Пойдем в дом. Погреешься да поешь что-нибудь, – сказал Петрович и похлопал ладонью по коленке. Дик подошел.

Они вошли в дом, Дик лег около порога, а Петрович, взяв их холодильника остатки колбасы, подошел и сел на табуретку на которой ещё недавно сидела Настя.

– Не спеши. Не спеши. Успеем все, что нам осталось – наше, – укоризненно сказал он Дику, который стал жадно есть.

Петрович сидел и смотрел на стол. На столе стояла коробка.

По краям были нарисованы цветы, бабочки, по листку ползла божья коровка.

«Божья коровка хорошо получилась», – подумал он. – «И трава издалека, как настоящая. Хорошо, что карандаши сохранились. Высохли, правда. Старые и хрупкие стали».

Рядом лежала крышка.

Больше ничего на столе не было.

Дик съел колбасу, согрелся, дрожать перестал, свернулся калачиком и притих. Петрович прошел и лег на диван.

…Ему показалось, что он задремал, когда он услышал шаги в коридоре.

Зашла Настёна.

– Не успела я отправить куклу-то. Теперь только послезавтра. Вот принесла опять. Домой.

Она достала из сумки Машу, одеяльце, подушечку, матрасик. Села.

– Петрович, смотри ка, – она откуда-то из-за пузухи достала куклу.

Она была – двойняшка Машина. Только сарафанчик был синий, и туфельки были на ногах обе. Голубые. А цвет волос,выражение лица, глаз все-все было, как у Маши.

– Возьми, Петрович. Мои-то выросли уже. В школу уже ходят. Куда им. Не до игр.

Петрович аккуратно взял Настину куклу, поставил на стол рядом с Машей.

– А зовут-то как, – спросил он, не отводя взгляда от двойняшек.

– Не помню уже. Сам назови. Как окрестишь – так и будет. – …Ты чай предлагал давеча. Смотрю и Дик тут. Пригрелся, спит.

– Спит. Давай сама, Настёна, покрутись по кухне-то. Посижу я. А?..

Настя прошла, поставила чайник. Достала у себя из сумки какие-то сладости. Они сидели пили чай.

– А я ведь её помню, – нарушил молчание Петрович. – Куклу-то твою помню. С батькой твоим мы тогда вместе в городе-то были на награждении. Потом ходили подарки покупали домашним. …Помню.

Хорошо сарафанчик сохранился-то. А у Маши выцвел. На свету… На свету, говорю-то, у Маши сарафанчик-то выцвел. И волосы немного…