Волок

Вильк Мариуш

Евгений Осипович Ш., на первый взгляд типичный спившийся интеллигент из российской провинции, оказался человеком, мыслящим глобально. Его выставка истории Медвежьегорска открывается — ни больше ни меньше — Большим Взрывом (который Евгений Осипович изобразил на ватмане тушью), ибо это начало всего. Рядом, в стеклянных витринах, — всевозможные граниты, базальты и диабазы, то есть остатки того же Взрыва. Дальше черепки эпохи неолита (ни палеолит, ни мезолит здесь следов не оставили) — свидетельство прибытия использовавших ее племен с берегов Оки и Волги. Затем бронзовые наконечники стрел и фото саамских петроглифов, фрагмент лодки, лук и пара карельских лаптей, обрывок летописи с древнейшим упоминанием карелов — 1143 год, и какие-то монастырские грамоты. Мое внимание привлек большой портрет Н. Я. Озерецковского, первого путешественника по Обонежью, и текст внизу — отрывок из его книги, где ученый описывает местоположение будущей Медгоры; «…на сем расстоянии впадают в озеро речки Кумса и Вичка, из коих на последней,

в небольшом от устья ее расстоянии, находится оставленный железный завод купца Ольхина».

— Вы слыхали об Озерецковском? — на лице Евгения Осиповича отразилось удивление. Когда я сказал, что да, и давно уже ищу его «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому» 1792 года, он заулыбался и отдал мне свой экземпляр — вместо путеводителя, на дальнейший путь.

Во втором зале — «три кита», на которых выросла Медгора: лесопилка Захарьевых, железная дорога и Белбалтлаг. Экспонатов немного: несколько пожелтевших купеческих фотографий, развешанных на генеалогическом древе наподобие яблок (рисунок Осиповича тушью), вырезки из старых газет о строительстве железной дороги до Мурманска и гравюра с изображением вокзала (где я ночью пил пиво), кайло, тачка и зубило в углу, картонный макет Канала, тут же несколько номеров газеты «Сталинская трасса» (прежней «Перековки»), программа симфонического оркестра и афиши театра НКВД в Медвежьей Горе, объявление о футбольном матче между местным «Динамо» и повенецким «Ударником», десяток с небольшим фотографий зэка и горсточка малозначительных мелочей.

Зато третий, последний зал — о-о-о! Будто продолжение вчерашней фантасмагории. Я перенесся лет на сорок назад, в школьный класс. Парты с чернильницами, доска и мел, на стенах какие-то схемы и карты, глобус с красным пятном СССР — огромным, на полшара, знакомый портрет Ильича-Ленина над дверью, по бокам Пушкин с Ломоносовым. Я ощутил на себе штанишки на лямках. Но удивительнее всего были две ниши в стене за доской, словно две крохотных комнатки; в одной — интерьер кухни шестидесятых годов, с буфетом, фаянсовой посудой и швейной машинкой на столе, другая — жилая: мебельная стенка из ДСП, тахта, коврик с лебедем, телевизор и баян. Оказывается, Осипович — учитель в местной школе; садитесь, пожалуйста, обращается он ко мне, повторим последний урок истории Медгоры. Мне вспомнилась начальная школа № 66, Вроцлав, улица Дембовского, та же парта, лишь немного тесноватая, тот же запах. Мог ли я тогда предполагать, что буду скитаться по северу России, по гигантским карельским озерам, что пройду на яхте Канал? Да и вообще — что есть на свете этот самый Канал? Всхлипнул баян… Нет, это уж слишком! Осипович сидел в нише — прикрыв глаза и подыгрывая себе на баяне, протяжно пел о дикой Карелии. Я потихоньку выскользнул.

На обратном пути заглянул по-соседски в Управление Канала. Над входом в здание советский герб, внутри пахнет кофе. Михаил Яковлевич Амигуд, начальник Канала, принял меня с распростертыми объятиями. Недавно слыхал мое интервью питерскому радио, и ему очень понравился парафраз де Кюстина, что я приехал в Россию противником рабского труда, но, прожив тут восемь лет, порастерял уверенность, что либеральный путь лучше. Секретарша принесла кофе, армянский коньяк и лимон. Амигуд вынул из сейфа графики, судя по которым, наиболее оживленное движение по Каналу отмечалось в 1965-м – 1985-м, затем наступил спад, а после 1996 года кривая снова пошла вверх.

— А перспективы на будущее?

— Канал находится в хорошем состоянии, и даже более того, хотя всякие демократы жаждут его закрыть. Недавно Чубайс примеривался, однако Ельцин сказал: «Не мы его открывали, не нам его закрывать».

На прощание Михаил Яковлевич подарил мне карту канала, только в расписке о ее получении попросил указать фамилию Дмитриева (капитан яхты), потому что это только для служебного пользования и иностранцам не положено.

После обеда выходим из Медгоры. Наша тропа рассекает Онего с севера на юг [29] .

29

В этой точке моей тропы я узнал о смерти Редактора Гедройца. Несколько очередных главок я написал еще по инерции, но энтузиазм вскоре иссяк. Когда я работал для «Культуры», мне казалось, будто я — глаза Редактора, что это для него я исследую северные рубежи России, а он в своих письмах задавал мне вопросы, давал задания, словом, вдохновлял. Был моим первым и лучшим читателем… После его смерти «Культура» перестала выходить, а я какое-то время раздумывал, не бросить ли писать совсем. Но в конце концов редакция газеты «Жечпосполита» уговорила меня публиковаться у них. Для начала я дал эти несколько главок, написанных по инерции. И быстро сообразил, что вести дальше эту тропу, как некогда для Редактора, — я не смогу… И я решил прервать ее, словно на полушаге (слове) — так же, как умолкла «Культура». А для газеты «Жечпосполита» начал писать «Северный дневник». М.В.

35. Шуньга

Берем курс на Палеостров, держась правого берега озера. Лучезарно-пепельная гладь Онего сливается вдали с небесами. Слева Кужостров, словно зависший в светлой бездне, справа

Усов-Наволок в сизой дымке. Ни дуновения. Солнце шпарит.

Поджариваясь в кокпите, листаю «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому» — первую книгу о Карелии! Ее автор, Николай Озерецковский, путешествовал там в 1785 году на маленькой сойме, примитивной парусной лодке, используемой ладожскими рыбаками. Тропа ученого вела из Санкт-Петербурга по Неве к Ладоге, там он свернул на север в направлении острова Коневец и пошел вдоль западного берега озера, посещая прибрежные поселения. Побывал на Валааме и в Сортавале, после чего повернул на юг и, держась восточного берега, добрался до устья Свири, попутно заехав в Олонец. По реке Свирь направился к Онежскому озеру, которое обошел по часовой стрелке (в отличие от нас, то есть наши тропы наложились друг на друга — будто в зеркальном отражении…), посетил Петрозаводск и Кондопожский залив, где оставил лодку и отправился вглубь суши, чтобы посмотреть водопад Кивач, горные заводы на Кончозере и Парциальные Воды. Затем вернулся к лодке и через Кижи и Заонежье добрался до Повенца, откуда пошел на юг — к Пигматке. Побывал также в Выгорецких скитах, в Шале и на Бесовом Носе, посетил Муромский монастырь, в устье реки Андомы укрылся от шторма, потом посуху добрался до Вытегры, оттуда двинулся обратно по реке Свирь к Ладоге и по Неве в Санкт-Петербург. По пути собирал информацию о Карельском крае, коллекционировал минералы и травы, заглядывал в архивы, трапезные и штольни, болтал с чиновниками и раскольниками, с охотниками и мужиками, с рыбаками и купцами, посещал города, села, погосты и скиты, исследовал быт народа, обычаи, обработку земли, записывал пословицы, названия инструментов и вообще местные названия. Словом — написал книгу, которую сегодняшние исследователи Карелии называют «энциклопедией края».

Идем мимо полуострова Ажеп, за ним деревня Шуньга. Нахожу ее у Озерецковского: «Верстах в 16-ти от Толвуйского погоста следует погост Шуньский, или Шуньга, который лежит на Путкозере, расстоянием не с большим на версту от Онежского озера, и посреди Путкозера занимает возвышенный остров, на который с обеих сторон Путкозера сделаны мосты. Погост сей достоин примечания как по красивому своему местоположению, так и по двум ярманкам, из коих одна бывает в нем января 6-го, а другая марта 25-го дня. Хотя обе они продолжаются не более недели, но свал народа бывает там превеликий, и множество съезжается купцов из Тихвина и других городов с разными товарами, коих навозят более нежели на 100 000 рублей; сверх того много здесь в продаже бывает лошадей».

Славой этих ярмарок Шуньга была обязана зимнему пути, который проходил мимо, соединяя Поморье с Пудожьем, Вытегрой, Каргополем, Олонцом и городами центральной России. Всякий раз по окончании ярмарки тысячи подвод вывозили из Шуньги вытегорский лен на Лопские Погосты, каргопольское зерно в карельские деревни, тюленьи шкуры и беломорскую рыбу в Новгород и Рязань, а также железо в Тихвин. За соболями ехали сюда торговцы из Москвы и Петербурга, на заграничные столы попадали отсюда лосось и глухарь, а в 1860 году один варшавский еврей скупил у местных за бесценок двадцать тысяч сорок. Жители Заонежья дивились, куда ему столько — им было невдомек, что польские модницы украшали сорочьими перьями шляпки.

Шуньга не только ярмарками славилась. Ее жители не одну страницу летописи Заонежья заполнили — герои суровых боев с польскими панами и мужественные приверженцы старой веры, участники мужицких бунтов и раскольничьих «гарей» [30] . Сегодня, к сожалению, ни ярмарки, ни веры. Что же до самосожжений, в позапрошлом году один мужик по пьянке вместе с халупой сгорел. Только обугленные валенки остались.

36. Палеостров

Из-за острова Речного выглянул Палеостров, вытянутый клочок земли у входа в Толвуйский залив. В бинокль видно — белеют руины, будто поеденные солнцем кости, слева скалистый уступ, на заднем плане клубится зелень. Ни малейших признаков жизни…

30

Старообрядцы на Севере словом «гарь» называли групповые самосожжения. Поэтому в специальной литературе слово «гарь» в значении «самосожжение» берется в кавычки, чтобы отличить от бытового «чада»… Первая датированная «гарь» отмечена под Олонцом в 1676 году. Потом последовала «гарь» Березовская в 1687 году, две «гари» на Палеострове — в марте 1687 года и ноябре 1688-го — и «гарь» в Андомском погосте в сентябре 1689 года и в Пудожском погосте в декабре 1693 года. Всего в Карелии сожгли себя не менее семи тысяч человек. М.В.

Значит, это все, что осталось от знаменитого монастыря, оплота истиной веры на Севере. И больше ничего?

Из немногочисленных грамот, сохранившихся до наших дней (прочее уничтожил огонь…), обращают на себя внимание сообщения Селифонта Твердиславича, новгородского богача, который в сороковые годы XV века даровал заонежским монахом обширные территории в Заонежье, в том числе богатый остров Палей — центр владений будущего монастыря. Его сын, Панфилий Селифонтович, отправился с миссией к польскому королю Казимиру Ягеллончику просить поддержки в войне с Иваном III, а после падения Новгорода бежал на Палеостров, где был пострижен в монахи.