Волок
Шрифт:
А закат сливался с восходом, обдавая нас зловещим, но не резким голубым светом — без тени. Одухотворенность и — возбужденность, и при этом совершенно небывалая одухотворенность и очень глубокая, властная и потрясающая возбужденность и нервность, — вот какой слитостью и вот каким объединением живет эта магическая сомнамбула, — вот она, тайна белой северной ночи. Тревожно и безвольно-томительно и думно, беспокойно и безнадежно, — вот она, эта мертвенная маска бытия, этот мистический обморок мира, этот сон бессильно грезящего абсолюта!»
Не успел я оглянуться, как оказался на улице Феликса Дзержинского, перед призраком дома — буквально живой иллюстрацией к «Встрече»: мощные колонны из серого гранита, высокие, в два этажа, слепые окна, омертвевший фасад, боковые крылья во
На обратном пути сквер (там, где улица Советская переходит в Дзержинского), а в нем пивной ларек, круглосуточный, столы под открытым небом и молодежь — местная шпана. Толстый азербайджанец (а может, грузин?) продает шашлыки. Ревет музыка. Неподалеку воняет сортир, в траве валяются одноразовые шприцы.
Чем дальше от сквера, тем музыка глуше, и наконец мне начинает слышаться тот рефрен:
Как мы любим — ой-ой-ой! — Наш великий Белморстрой!При дневном свете Медгора проигрывает. Ну, провинциальный городок, сколько я таких повидал в своих скитаниях по русской глубинке. Улицы кривые, дома некрасивые, люди серые, на лицах — усталость… И повсюду грязь, которую путешественники прошлого называли пятой стихией Руси. Растаяли где-то манящие фантомы и ночные призраки, и даже черемуха днем меньше благоухает. Лишь яркие витрины круглосуточного магазина (местной «малины») — реклама пепси и сникерсов — здесь в новинку. А также здание в «новорусском» стиле на улице Советской. Ночью я его не заметил, потому что стоит в стороне, за забором, ни дать ни взять храм — красного кирпича, с крылечками, сводчатыми галереями, не законченный.
— Уж не церковь ли вам тут строят? — обращаюсь я к случайному прохожему.
— Какая церковь, елки-палки! — возмутился тот. — Коммерческий банк хотели открыть. При Гайдаре отгрохали, буквально за пару месяцев, а как Егор Тимурович вылетел из правительства, так и они прогорели. Поставили забор и сбежали.
Кто бы мог подумать, что в 1930-е годы Медгора была столицей Беломорско-Балтийского комбината, созданного в 1933 году, сразу после окончания строительства Канала? ББК занимался колонизацией и эксплуатацией территорий, прилегающих к водной трассе. Его владения простирались от Петрозаводска до Мурманска и охватывали добывающую, энергетическую, лесную и деревообрабатывающую промышленность, а также фабрики, мастерские и цеха, железнодорожные ветки, верфи, порты, судоходство, рыбные ресурсы и лесное зверье. Другими словами, ББК не только поглотил всю Карелию, но и административную власть в ней перехватил. Поистине государство в государстве.
Население этого государства различалось по статусу и привилегиям. Как на Руси, где и рабы были, и смерды, и холопы, так и в ББК жили зэка и спецпоселенцы, административно-ссыльные, вольноссыльные и туземцы… А владели всем этим чекисты, то есть бояре советского образца. При этом зэка жили не так плохо, в худшем положении находились спецпоселенцы, сосланные с семьями под надзор ББК, эти не имели даже лагерного продовольственного пайка. Все мечтали о Медгоре.
Медвежья Гора была наиболее привилегированным местом Белбалтлага, который, в свою очередь, относился к числу наиболее привилегированных лагерей СССР. Вокруг Медгоры, в радиусе двадцати пяти — тридцати километров, разместилось несколько десятков мануфактур различного типа: от швейной мастерской и мебельного цеха до бойни и молочной фермы, где несколько тысяч
28
Хлодник (от польск. chlodnik) — холодный суп, разновидность окрошки.
Подобным образом, вероятно, рассуждали читатели британской газеты в гротескном фарсе «Mister Stupid», поставленном в лагерном театре. Его главный герой, лондонский корреспондент, прилетает в Белбалтлаг, чтобы найти здесь подтверждение слухам о бесчеловечном отношении к узникам. И попадает на съезд передовиков производства в Медгоре, где зэка потчуют бутербродами с икрой. Когда он сообщает об этом в свою газету, в Англии думают, что бедняга спятил. Ха-ха! Николай Анциферов, сидевший вместе с другими зэка в зрительном зале, вспоминал потом, что самым смешным было то, что на съездах передовиков производства и в самом деле подавали бутерброды с черной икрой. Ха-ха!
В воспоминаниях «Из дум о былом» Анциферов называет Медгору столицей русской интеллигенции 1930-х годов. Кто здесь только не сидел! Философ Мейер исследовал в лагере Гёте и писал трактат о Фаусте, Лосев преподавал теорию относительности Эйнштейна, а Лихачев занимался блатной феней. Здесь находилось проектное бюро, в котором трудились лучшие советские инженеры, и клуб друзей книги, где обсуждали издательские новинки (в частности, книгу Бахтина о Достоевском), здесь работали два драматических театра и симфонический оркестр (в котором играла первая скрипка Вены и дирижировала мама моей соловецкой знакомой), здесь располагалась редакция газеты «Перековка», имевшая 3730 «лагкоров», и была великолепно укомплектованная библиотека, здесь находились типография и кинотеатр, фотоателье, стадион и краеведческий музей, создателем которого был сам Николай Павлович.
В его книге слышатся ностальгические нотки: «Может быть, из всего здесь мной сообщаемого самое удивительное — это наши экскурсии по выходным дням. Их организовывал я. В течение нескольких месяцев, с тех пор как восстановили выходные дни, я брал под свою ответственность двадцать лагерников под особую расписку и уходил с ними за несколько километров от лагеря, в зависимости от целей экскурсии. По археологии руководил Горецкий. Мы разыскивали неолитические черепки с типичными узорами, рылись в стоянках. Так пополнялся музей. Это были счастливые часы. Мы забывали о неволе. Наслаждались суровой, но своеобразной природой Карелии. Читали краеведческую поэму «Карелия» декабриста Федора Глинки».
— От архива профессора Анциферова сегодня здесь осталось немного, — говорит Евгений Осипович, экскурсовод городского музея, — большую часть вывезли вместе с лагерем, одно пропало, другое украли.
Евгения Осиповича присоветовала мне милейшая Елена Юрьевна, заведующая архивом (аккредитация «Культуры» подействовала на нее, словно духи от Диора!). Специально для «корреспондента из Парижа» она вызвала по телефону автора единственной действующей выставки, посвященной истории Медвежьей Горы, и до его прихода успела чудовищно заморочить мне голову. Заодно я узнал, что здание-призрак строилось как гостиница для… иностранцев (!), которым собирались демонстрировать Белбалтлаг в качестве образцового советского лагеря.