Волок
Шрифт:
Мариной Вася именует и морянку (северный ветер), и свою жену.
— А у нас в школе все трахаются, — выпаливает Ваня, — какой класс ни возьми.
— У тебя еще яйца не отросли…
— Ну и что? Может, пойдем на дискотеку в Тунгуду, — предлагает Саня, — я там знаю пару сочных девок и пива можно выпить.
— А пошли…
И вот уже сорван якорь и мы пересекаем Выг под парусом. Над рекой растекся серый туман, подкрашенный розовым, свет — точно бледная краска, размазанная по воде, по обе руки — плавные линии. То вынырнут, то вновь нырнут — из воды ли, в туман ли…
Тунгуда все ближе… Какие-то огни, тени на помосте. Слышна музыка. Неужто рэп…
Кое-как одетые, эта в лохмотьях и лаптях, та в картонной коробке от папирос, одна в кожаной куртке и с голой задницей, другая — в парижском белье, третья — в куцей фуфайке… Шулерши, воровки и блатные, девки за рубль, жадные до содержимого чужих карманов и портков. И вдруг в толпе — знакомая мордашка.
— Анюта Вырви Глаз?
— Эх, бля, ты, старый каторжник, на банановой шкурке сюда с Сахалина приплыл? Здесь тебе не квартирка с горячей водой и центральным отоплением. Это Тунгуда, мать твою…
Просыпаюсь, голова мутная, липкий пот… Купание не помогает, вода в Выге — как теплый суп. В девять с минутами трогаемся.
Нижний Выг становится шире, справа вдоль берега — железная дорога, минуем станции: Красная Горка, Идель, Кочкома. С другой стороны — лес, болота, урочища. Безлюдье.
За Кочкомой в Выг впадает речка Онда. Русло делается узким и извилистым. Движение здесь одностороннее! И тут из-за поворота показывается…
Одиннадцатый шлюз! Поистине полный величия! Один из двух, еще не отремонтированных. Вырубленный в скале, деревянный, ворота над воротами (законы перспективы) — словно на дыбы встал.
Зеленый свет и… мы словно оказываемся внутри гравюры Пиранези: тесаные скалы, железные скобы и сотни сочащихся, шелестящих ниток воды. Над нами кадр неба с ветвями осин, лица что-то выкрикивающих баб. Рымов нет! Подходим к скале, хвать за скобу. Слышно, как пускают воду, и такое ощущение, что мы карабкаемся — от одной скобы к другой. То босыми ногами, то руками. Наверху выясняется, что бабы хотели бросить нам канаты.
Вторая камера и тот же стиль копиистов «Carceri» [21] , взваливших на себя безумную задачу — спроектировать мир сызнова. Странное чувство: собственными ладонями касаться скал, которые обтесывали зэка, хвататься за скобы, которые шестьдесят шесть лет назад вбил какой-нибудь раскулаченный из Украины или нацмен из Киргизии.
Солнце жарит. Скобы пылают.
За одиннадцатым шлюзом Шаванская плотина, одно из прекраснейших строений канала. Бросаем якорь выше по течению и спускаемся — взглянуть на нее. Инженер Зубрик, «бывший вредитель», получил за свою работу орден Трудового Красного Знамени. И действительно, платина не просто красива, она уникальна. Клименту Михайловичу поручили спроектировать ее из дерева, поэтому он вынужден был придумать такой профиль, чтобы между водой и деревом отсутствовала воздушная прослойка — тогда дерево не гниет. Японские инженеры, приезжавшие сюда в прошлом году, дивились. Говорили, что Шаванская плотина еще сто лет простоит без ремонта.
21
«Тюрьмы» (ит.) — название серии гравюр Пиранези.
Канал
Никто из них поначалу не верил в то, что Канал можно построить с помощью техники и средств эпохи Древнего Египта. Со временем, однако, профессиональное честолюбие взяло верх… Несмотря на досрочное освобождение, они оставались на стройке до самого конца.
Купаемся… Лоцман Саня щелкает нас на фоне массы воды, перекатывающейся из Воицкого озера в Выг — бесшумно. Лишь внизу грохот и брызги пены на округлых гранитных уступах. Пусто. От домов на фотографии в книге Горького не осталось и следа. Лишь наполовину засыпанная землянка да застрявшее в иле колесо от тачки.
Колесо от тачки! Главный механизм Канала. С его помощью делали вагонетки, стрелки, блоки, телеги, и только обед из колеса от тачки сварить не удавалось. Кроме тачки, было еще одно транспортное средство — «беломорский форд», тяжелая платформа на четырех бревнах вместо колес. А для подъема здоровенных скальных блоков из котлованов использовались деревянные краны (лишь детали, подвергавшиеся трению, были стальными) или сети, в которые заворачивали каменную глыбу и тащили на канатах с помощью лебедки, а то и лошадей. Подручные орудия зэка — кувалда, зубило и кайло.
Воицкое озеро… На горизонте дымы сегежской целлюлозной фабрики. Приближаемся к Надвоицкому узлу. Слева сухое русло Падуна. Словно на схеме в анатомическом атласе видно тело сельги — напластования гранита с прожилками — словно мощные мускулы без кожи. Сельгами называют здесь пути ледника, невысокие полосы скальных холмов с северо-запада на юго-восток. С высоты птичьего полета они походят на пласты вспаханного поля с озерами в бороздах. Ритм чередования пластов и борозд рождает удивительную каденцию пейзажа, которую кто-то сравнил с хорошей прозой, опирающейся на индивидуальное и неповторимое дыхание слов. В тех местах, где река захватывает сельгу, течение размывает грунт и выступает порог. По одному из них скатывался Падун, пока плотина не отсекла воды Выгозера. В литературе его запечатлел Пришвин:
«Смотришь на столбики пены. Они вечно отходят в тихое местечко, под навес черной каменной глыбы, танцуют там на чуть колеблющейся воде. Но каждый из этих столбиков не такой как другой. А дальше и все различно, все не то в настоящую секунду, что в прошедшую, и ждешь неизвестной будущей секунды», писал Михаил Михайлович в 1905 году в своей первой книге «В краю непуганых птиц».
Книга имела большой успех на Канале, сам Успенский, главный чекист Надвоицкого узла, читал ее. Тот Успенский, что застрелил собственного отца, чтобы одним попом в Союзе стало меньше, и позже, по некоторым свидетельствам, прославился своей жестокостью на Соловках. Согласно другой точке зрения — тов. Успенский был выдающимся чекистом, одним из начальников СЛОНа, использовавшим новый, прежде неведомый миру метод воспитания трудом. И к тому же — рафинированный интеллектуал. В Надвоицы он прибыл с книгой Пришвина в руках.