Волок
Шрифт:
Вот Оленьи острова — к которым мы держим путь — два небольших куска суши, словно оторванные от огромного Клименецкого острова, лежащего в развилке клешней онежского рака. На одном из них — южном — с незапамятных времен кустарным способом добывают известь, о чем свидетельствуют ямы старых выработок. Николай Озерецковский писал: «Под самым наземником, или верхним слоем земли добывают известной камень серого, белого и красноватого цвета и жгут из него известь, которую доставляют в Петрозаводск на тамошний железный завод».
После революции добыча и обработка извести приобрела промышленные масштабы — руками красных финнов. В 1930-е годы, когда политическая конъюнктура изменилась, их колонию преобразовали
И вот, в конце мая 1936 года в Москву пришло известие, что зэка на Южном Оленьем при добыче попадаются человеческие черепа и кости… Профессор Равдоникас, выдающийся археолог Севера, сразу оценил значение открытия. Научная экспедиция под его руководством три года с энтузиазмом копала (плечом к плечу с зэка…), и в результате открыла кладбище каменного века, так называемый «оленеостровский могильник».
Кладбище и в самом деле удивительное! Представь себе на площади в четверть гектара сто сорок одну могилу, где лежат или стоят человеческие останки (оленеостровские вертикальные захоронения не имеют аналогов в мире), на глубине в полтора локтя под землей — порой по два-три тела в одном погребении. Кроме черепов и человеческих костей в ямах нашли также ножи и топоры из сланца, наконечники стрел и дротиков из кремня, гарпуны из оленьего рога, кинжалы из кости лося, медвежьи клыки, бобровые резцы и скульптуры из рога: человеческие фигурки, морды лосей, фаллические тотемы и гадюк. Ямы были засыпаны рыжей охрой так обильно, что кости покраснели. Охра — символ огня, без которого на Севере не обойдешься ни по эту, ни по ту сторону могилы.
Ведь тропа северного охотника не заканчивается с его смертью здесь — она переходит, словно лента Мёбиуса, туда.
Ученые по сей день спорят и насчет датировки кладбища, и по поводу происхождении народа, оставившего в нем свои кости. Мне наиболее убедительным представляется тезис о мезолите, аргументируемый отсутствием в раскопках керамики. В таком случае перед нами древнейший человеческий след на этих территориях, каких-нибудь шесть-пять тысяч лет до нашей эры (наскальные рисунки на Бесовом Носе относятся к неолиту). Но откуда взялись хозяева этих черепов и костей — неясно. Одни утверждают, что прикочевали сюда с востока вслед за оленями, другие — что с Балтики. Раскопки не дали также ответа на вопрос, где они жили — прежде, чем умерли. Никакие поселения на Южном Оленьем острове открыты не были. Возможно, они населяли Клименецкий остров? Может, Заонежье?
Как они жили? Хм… Данных об этом немного. Можно сделать определенные выводы только на основе предметов, найденных в могилах, а также выстроить кое-какие гипотезы путем аналогии с жизнью северных племен, известных этнографии. Землю они не обрабатывали, впрочем, земля здесь — не дай бог: скала, лишайники да мох. И оленей не разводили, потому что с оленями нужно кочевать, а, судя по кладбищу, они сидели на месте. Мужчины главным образом занимались охотой (только наконечников для стрел найдено в могилах восемь видов) и рыболовством, женщины собирали яйца, ягоды, грибы, коренья и травы. Ритм жизни оленеостровцев диктовался временами года: прилетами и линькой птиц, нерестом рыб, миграцией оленей. Они знали привычки лосей, пути куниц и расположение медвежьих берлог, знали, куда зверь идет на водопой и где переправляется через реку — там ставили ловушки, копали ямы, растягивали сети. Самым голодным периодом были декабрь, январь и февраль. В марте наст в лесу становился таким прочным, что человеческий вес выдерживал, а под лосем проламывался — преследовать зверя было легче. В апреле прилетали водоплавающие птицы. В мае рыба подходила к берегу для нереста. Наступало
Разве не парадокс, что о жизни оленеостровцев, как и о жизни минойцев и этрусков — о которых писал Збигнев Херберт — рассказывают нам «тихие заливы смерти, эти просторные некрополи, могильники, более надежные, чем дома живых»?
Полтретьего… Останавливаемся в проливе, отделяющем Северный Олений от Клименецкого острова. Солнце струится киноварью, рисуя на воде тени деревьев. Пьем чай — и в койку. В полусне мне ни с того ни с сего видится чум на Ямале, где я ночевал добрых пару лет назад, но по сей день помню это — правда! — необыкновенное ощущение, словно бы возвращения к себе. К архетипу дома… В материнскую утробу… Кто его знает…
— Бля, бля, бля, — разбудило меня. После каждой «бля» — плюх! плюх! плюх! Выглядываю из люка, там Василий, полуголый, безумствует в кокпите, буквально облепленный черной подвижной массой… Не успел я понять, что происходит, облако комаров, мошкары и слепней с жужжанием и гудением облепило и меня.
— Прячься! — заорал Вася и скрылся под палубой. Я вслепую (глаза залеплены мошкой!) кинулся следом. Облако — за нами. Бой в кубрике. Наощупь, не глядя, давим эту мерзость, которая кусает, жалит, колет… Особенно стервенеют огромные мухи с зелеными глазами, словно покрытые фосфоресцирующей краской. Неужто знаменитая барма, о которой упоминал этнограф Майнов, писавший, что «одно чисто местное насекомое <…>, муха довольно значительных размеров, часто больше обыкновенной песьей мухи, неразборчива по части пищи и потому с одинаковым наслаждением протыкает своим жалом и конскую морду, и заскорузлую шею ямщика, и аристократически-тонкокожую физиономию какого-нибудь превосходительного ревизующего лица».
Раздавишь — между пальцами липкая жидкость… Гадость! Смотрю в зеркало — не человек, а монстр. Лицо расползлось в разные стороны и распухло, глаз затек. У Васи с Ваней вид не лучше. О том, чтобы сойти на берег, и речи нет. Выбраться бы отсюда! Заматываем головы полотенцами (словно в куколь), выскакиваем на палубу, срываем якорь и трогаемся с места в карьер, насколько хватает силенок у «джина».
Осины на Оленьем острове мерцают серебряными стволами, словно придорожные барышни полуголыми бедрами.
И тут же приходится умерить прыть. Делается мелко. Северная оконечность Большого Клименецкого острова, который мы огибаем, чтобы выйти на кижский фарватер, разменивается на мелкие островки и луды, между ними — мели (видно дно), прибрежные заросли.
— Колы в зубы, — командует Василий, — пойдем на шестах.
Солнце трепещет, насекомые осатанело жрут. Топчемся на колах, потихоньку — шаг за шагом… Под полотенцем течет пот, ладони, отданные на откуп мошкаре, напоминают бифштексы с кровью. Василий рассказывает, как в детстве ездил с отцом на берег Ладоги косить, в лодку сено таскали на носилках, обе руки заняты, и пока до воды добежишь, кровью изойдешь.
Да-да — летом на Севере насекомые ни на минуту не позволят забыть о теле. Смотришь на чудеса природы вокруг — на белокрыльник на мочаге или на месяц в ряби — а тело зудит, болит и гноится. Не посозерцаешь, не уйдешь во взгляд на границе «я» и «не-я». Здесь тело напомнит о себе, даже если ты на мгновение воспаришь.
А воспарить есть от чего! Красота окрест. Ведь мы находимся в центре Кижского ожерелья, архипелага, состоящего из десятков островков — поменьше и покрупнее — жемчужины Заонежья.