Вольные города

Крупняков Аркадий Степанович

— Ты посмотри,— сказал атаману дед Славко,— паруса свя­щенные на портки перешили. Это ли не кощунство...

— Не перебивай, старик, а то брошу говорить... Грек Ионаша масло в огонь подлил: сказал, что Агнесса святая не из православ­ных и молиться ей грех. Тут уж совсем разброд пошел. Микеня со своими казаками от нас отвалился — теперь его стоянка на пол- согни верст пониже.

— Была у собаки хата,— заметил Ешка.— Разбойничает твой Микеня, караваны грабит.

— Ладно, пусть грабит. Я тут ни при чем.

—

Как это ни при чем? Ты отпустил. Снесть бы ему голову, другим бы не повадно было.

— На вторую зиму Ахматовы ордынцы зачастили. То один набег, то другой. Меньше хозяиновали, чем воевали. А людишек

к нам прибывает все больше и больше. Набежали всякие прохво- сты. Держать их в послушании все трудней и трудней. Да надо ли держать и доколе держать? Вот голова от мыслей сих разламы­вается. Потому отдам я тебе атаманство не только с радостью, но и с покорным прошением. Буду при тебе, кем хочешь, только осло- бони от атаманства. Еще раз говорю: устал я.

— Загадал ты мне, Иваша, немалую загадку,—сказал Василь­ко,— и пока я на людей да на жизнь вашу не погляжу, разгады­вать не стану. Недаром на Руси говорят: утро вечера мудренее.

Когда Ешка и дед Славко ушли к себе, Василько спросил хозяина:

— Я вижу, мешали они тебе?

— И тебе будут мешать.

— Это как же? Растолкуй.

— А вот так. Ты, я чаю, не просто так с турецкими гребцами приехал?

— Не просто.

— Они думают, что ты ради воли с турками хитришь. А как увидят, что султанову сторону гнуть будешь — из пророка в вели­кого грешника превратят — и делу конец. Так что ты с ними луч­ше в открытую...

— А я разве по-иному делал когда-нибудь?

Укладываясь спать, Василько спросил:

.— А баб в ватагу берете?

— Берем. Почин твой был. С Полихи.

— Ты ее... женой?

— Служанка. Я с другой венчан. Может, жива...

— А моя жива, как ты думаешь?

— Бог ее знает.

Утром, чуть свет, Василько вышел на стан, расспросил, где лав­ка Ионаши, и пошел туда. Понял, что Ионаша оба раза в ватагу приходил не по своей воле. И его он по темечку тюкнул не просто. «Схвачу мерзавца и вытащу на круг. Осудим и с камнем в во­ду»,—думал атаман, подходя к дощатой лачуге.

Рывком отворив дверь, Василько ворвался в лачугу. Она была пуста. Сквозняком через открытую дверь сдуло сухую траву с ле­жанки, на полках загремела пустая посуда. «Сбежал, мерзост- ник»,— произнес сквозь зубы атаман, захлопнув дверь.

Целый день ходил он по стану, побывал в кошарах и на хлеб­ных полях, говорил с людьми и все больше и больше понимал уста­лость Ивашки. Вспомнив мечту его о вольном городе в степи, ата­ман понял, как тяжело было Ивашке окончательно похоронить ее здесь. А о том, что мечту эту он похоронил, было видно по всему. Отары, пашни, кузницы, швальни имели и держали те ватажники,

которые прибыли с

Ивашкой на корабле. Разобрали корабли. До­ски, брусья, гвозди, паруса и снасти поделил-и они между собой,, оставив на майдане только мачту да изображение лика святой Агнессы. Поэтому устроили себе кое-какие жилища и были кое- какие достатки. А вся голытьба, прибившаяся к ватаге позднее, оказалась у старых хоеяев в работниках, жила по лачугам, в но­рах, а то и просто, в бочках. О каком вольном, равноправном житье речь, если тот же ватажник, недавно сам бывший в цепях, рад заковать теперь в »такие же цепи другого? Сам был нещадно бит, а сейчас готов сунуть кулаком в рыло работнику своему по любому поводу. Если у Норного камця люди были равны, то те­перь разделились на бедных и богатых, и если ватажники в Кафе поднялись на богатеев, то теперь у них самих бедняки устраивают волнения и беспорядки. Вот тебе и вольный город!

...А вечером, позвав к Ивашке деда Славко, атаман начал раз­говор:

— Вольный город, о коем мы вместе мечтал следует забыть. Не здесь этот город возводить надо и не так. Нам такая затея не по зубам.

— А кому по зубам? — спросил Ивашка мрачно.

— Всему русскому люду надо за волю битйся. Вся Русь*у ор­дынцев под пятой, а мы только о себе думаем.

— К чему этот разговор — не пойму?

— А к тому, чтр недалеко то время, когда Москва плечи рас­

правит и хана Ахмата с себя стряхнет. Вот нам бы Москве помочь, тогда — может быть...

— Если у великкнязя силы на ордынцев есть, он и сам спра­вится без нас, а уж если одолеет его хан — мы, голытьба, ему не спасители.

— Не скажи, Иваша. Теперь я около турков потерся, многого наслушался и кое-что знаю. Ихний султан хитрый, стерва, а со­ветники его еще хитрее, и я знаю, что они* надумали. Они хотят хана Ахмата с Иваном, князем Московским, столкнуть — пусть-де подерутся. Ныне княжество Московское силой великой наливает­ся, оно скорее всего Орду развеет...

— Ну и слава богу,— гусляр перекрестился.

— Не больно и слава, много сил придется Москве на ордын­

цев положить, ослабнет Москва, и тогда туркове тут как тут.

— Мы-то тут причем? — Ивашка до сих пор сидел угрюмый, а сейчас у него вдруг появился к разговору какой-то интерес.

— А при том, что султан меня сюда для этого и послал. Что­бы я всю вольницу степную собрал, да когда Ахмат на Москву уй­дет, все бы его улусы растрепал и пограбил.

— Ну, а дальше что султан для нас придумал?

— Вы, говорит, люди простые, бедные, вы, говорит, татар не­навидите, а князей да бояр ненавидите еще больше. И мы, гово­рит, пустим вас на Москву первыми. Сброю вам дадим, все да­дим— князей да бояр бейте, сами на их место вставайте и нам служите. Мы, говорит, дань с вас брать не будем, только, говорит, братьев наших не трогайте—каванского хана, ногайского и протчих.