Волк Спиркреста
Шрифт:
— Я помню.
А потом наши губы соприкасаются, и я понятия не имею, кто меня поцеловал — он или я его, да это и неважно, потому что я целую Якова Кавински, по-настоящему целую, и для такого грубого, сломленного человека его рот теплый и мягкий, как солнечный свет.
Золото и чернота
Яков
Захара Блэквуд целует меня, и все вокруг становится золотым.
Внутри меня все только черное или красное. Черный, как озеро в Ялинке, черный, как смерть,
Но Захара — золото. Женщина-жемчужина, драгоценная, как ничто другое. Я так боялся, что прикосновение к ней испортит ее, что ее золото потускнеет и почернеет там, где я ее держу. Я ошибался.
Это она преображает меня, превращая в золото все места, к которым прикасается.
В прошлый раз я целовал ее, в прошлый раз я прикасался к ней — это было так отчаянно, сыро и больно.
Этот совсем не похоже на тот.
Этот поцелуй — замедленная съемка и мягкий фокус. Это поцелуй на истощение, поцелуй как извинение, как прощенный грех. Ее губы прижимаются к моим, словно скользя по атласу. У меня болит челюсть, рот раскрывается в нечленораздельном звуке. Захара, — тихо произношу я ей в губы, выдавливая ее имя со своего языка на ее.
— Яков, — говорит она.
Яков. Мое имя. Не собачья кличка и не оскорбление. Не Кав, не кастет, не пацан, не шавка. Мое имя, которое иногда звучит для моих ушей так же чуждо, как имя незнакомца.
Она медленно отстраняется, и я следую за ней, влекомый ее притяжением. Черная дыра в сердце моей жизни, которая вечно затягивает меня. Всю свою жизнь я ждал собственной гибели.
Я бы предпочел, чтобы его принесла она, а не кто-то другой.
Разрушение на вкус как ее рот, как алкоголь, торт и карамельный блеск для губ. Вкус слез, высохших на ее губах, и горячий металлический привкус отчаяния и голода.
Наши рты разошлись достаточно надолго, чтобы Захара потянула за подол моей толстовки. Я позволяю ей задрать его на моем теле, через голову и руки. Она беззаботно отбрасывает его в сторону, чтобы он упал среди растений и книг. Затем она снимает с меня рубашку и проводит руками по моей груди. Жест нерешительный и любопытный.
— Почему змеи? — спрашивает она, в ее голосе слышны завитки дыма.
— Из-за моих отцов.
— Отцов?
— Дерьмовый и не очень дерьмовый.
Ее пальцы переходят от змей к черной дыре на моей руке. — А это?
— Мой первый шрам. Ожог от сигареты.
— Твой отец?
— Нет. Какой-то парень из моей школы.
— Спиркрест?
— До этого. Спиркрест — это вот этот.
Я показываю на маленькую татуировку на груди. Копье через пять корон.
— А это? — Ее пальцы скользят по моей коже. Они нежно касаются единственной цветной татуировки, которая у меня есть. Подсолнух, ярко-желтые лепестки.
— Елена. Моя младшая сестра.
Она сглатывает. — Я никогда не знала, что у тебя есть сестра.
— Ты никогда не спрашивала.
На
Я целую ее извинения. А потом целую ее сильнее, глубже. Пытаюсь почувствовать вкус печали внутри нее, интересуюсь, отличается ли он от моего.
Она отталкивает меня с влажным вздохом. Ее пальцы впиваются в мои плечи. Она смотрит на мою грудь и сглатывает дрожь.
— А колючки? — спрашивает она, задыхаясь.
Я смеюсь, грубый, царапающий звук. — Ты, Захара. Вся ты. Все до последнего шипа.
— Потому что я причинила тебе столько боли? — Ее голос ломается.
— Потому что я не могу вытащить тебя из своей кожи.
На этот раз она сама целует меня. Она притягивает меня к себе, одной рукой обхватывая мою шею. Я послушно следую за ней — разве не так всегда? Разве я не предан ей, не безропотно повинуюсь, не ее собака, которой можно командовать, обращаться и награждать, как ей заблагорассудится?
Другая ее рука тянется к моим брюкам, дергает за пуговицу, застегивает молнию. Она нетерпелива, теперь эта грань отчаяния внутри нее режет нас обоих.
— Сейчас, — приказывает она мне в губы. — Сейчас.
И, черт возьми, как же я хочу ее. Повиноваться ей никогда не было сложно, но сейчас повиноваться ей — это отчаянное желание, потребность, которую я больше не могу отрицать.
Я стягиваю брюки, не разрывая поцелуя. Когда я пытаюсь ввести себя в нее, она грубо отталкивает мою руку. Она гладит меня пальцами, и я сдерживаю стон удовольствия, отрывая свой рот от ее рта. Она выгибается навстречу мне, прижимая головку моего члена к своему входу. Я смотрю на нее сверху вниз. Она смотрит в ответ, ее взгляд дерзок, голоден и полон власти.
Я знаю, что она хотела этого — но она даже не представляет, как сильно я этого жаждал.
Все эти мучительные ночи, все эти холодные души. Голод, который никогда не был утолен, теперь пожирает меня.
— Сейчас, — снова говорит она, низко и грубо. — Пожалуйста.
Да, жестокая госпожа, золотая роза.
Я вхожу в нее, погружаясь по самые яйца. В моей груди раздается звериный рык удовлетворения. Все мое тело содрогается от того, как хорошо чувствовать себя внутри нее, ее жар, влажность и теснота выбивают из меня разум.
Часть меня хочет прижать ее к себе, трахнуть грубо, жестко и быстро. Трахать себя глубоко в ее тугой жар, охотиться за своей кульминацией, как животное. Другая часть меня хочет насладиться моментом, причинить ей хотя бы проблеск тех мучений, которые она причиняла мне все эти месяцы. Трахать ее медленно, как восхитительную пытку, висеть перед ней в оргазме и заставлять ее умолять об этом.
Но все во мне хочет только одного. Отдаться Захаре Блэквуд, стать рабом ее удовольствия.
И вот я выхожу из нее и вхожу, медленно, но сильно. Я позволяю ей привыкнуть к моим размерам, позволяю ей извиваться, хныкать и впиваться ногтями в мои бедра. Поначалу она пытается контролировать мою скорость, и я позволяю ей это. Я не буду торопиться только потому, что так долго этого хотел.